У Тима была тяжелая ночь. Из глаз пошла кровь, как тогда, когда его только укусили. Несколько часов Кеста провела на грани истерики, думая, что каким-то образом заразила его повторно, потому что все его симптомы вернулись, чтобы взять реванш.

Пока он лежал, содрогаясь и стеная, а его лицо вытягивалось, складываясь в неестественные гримасы, будто лицевые кости двигались, подобно тектоническим плитам, она предположила, что, возможно, функции вируса уже усилились и она занесла новый модифицированный штамм домой на руках или на подкладке сумки и передала его Тиму через касание. Это было своего рода безумие, проявление ее паранойи, поскольку Кеста винила себя вообще за все. Она урвала час беспокойного сна, но к четырем уже была на ногах.

Квартира казалась свежей, будто была наполнена утренней росой, вероятно из-за того, что она оставила окна открытыми – хотела так унять жар Тима. У нее не было возможности поцеловать его перед уходом, поскольку стыд не позволил ей зайти в комнату. Но она видела его, видела, как он поднимал и опускал свободную руку, один, два, три раза, будто приветственно кому-то махал. Или подавал сигнал о помощи. Она оставила дверь в его комнату незапертой.

Кеста не думала. А учитывая, что обычно она мыслила со скоростью сто миль в час, постоянно просчитывая свои решения, изменяя их и анализируя, – следствие необходимости беспрестанно планировать каждый последующий шаг, потому что ты сомневаешься во всем, что делаешь, и даже в том, кто ты есть, во всем, кроме двух столпов своей жизни: любви и науки, – ее голова была тяжелой, словно она была пьяна.

Кеста брела мимо лондонского Тауэра куда медленнее, чем обычно, ее руки безвольно висели по бокам, она почти не смотрела вперед. Если бы не акры бесконечных бетонных мостовых да сверкающие офисные здания, город казался бы таким же безлюдным, каким мог бы быть в любой момент за последнее тысячелетие. Город был в ее полном распоряжении, так что она представила себя единственной выжившей. Казалось, именно этого она заслужила – окончить свои дни, будучи изгнанной живыми.

Рассвет называют золотым часом. Возможно, из-за лучезарного света зари. Может, потому что грядущий день лежит перед тобой, распростертый, нетронутый, готовый принять любую форму. Или потому что в этот крошечный отрезок времени между ночью и днем случается настоящая магия. Этим утром, несмотря на янтарное свечение, мерцающее над рекой, на открытое небо, разгорающееся до глубокого синего, и на всепоглощающее спокойствие, Кеста не чувствовала ничего, кроме непреодолимого ужаса. Она опасалась этого дня еще до того, как наступил рассвет, потому что слишком многое могло пойти не так.

Еще не было семи, когда она добралась до кампуса на станции «Стрэнд». Она приложила свой ключ-брелок на входе (раздался писк), затем поставила сумку в лоток, который отправился в разинутую пасть рентгеновского аппарата. Мельком увидела лишенное цвета изображение, содержимое ее сумки в разрезе: ключи, кошелек, скомканная запасная футболка. Она представила себя в компьютерном томографе и свой внутренний мир, который открылся бы, если бы она легла туда для осмотра. Человек, разрезанный пополам: самые глубокие слои плоти, мышц и сухожилий обнажены, изрешетившая ее тело вина также выставлена напоказ.

«Предательство пациента дало метастазы. Крошечные затемнения по всему организму».

– Хорошего дня, – сказал охранник, махнув ей рукой, чтобы проходила.

В помещениях уже кипела работа. Двое мужчин в защитных костюмах прошли мимо нее по коридору, когда она направлялась в раздевалку. Наверное, менялась смена.

Вдруг она осознала, как, должно быть, выглядит: волосы грязные, растрепанные, свисают патлами. Она вообще смотрела на себя в зеркало с прошлого вечера? Кеста сильнее вжалась в стену и ускорила шаг. Наконец, она вошла в раздевалку и бросила сумку на пол. Покопалась в ней, нашла расческу, провела ею по волосам, собрав их сперва в хвост, а затем – в пучок. Кожное сало отлично зафиксировало прическу.

Она уже собиралась переодеться в рабочую одежду и натянуть на голову пластиковую шапочку, когда заметила свое отражение в свежевымытых зеркалах. Кожа вокруг глаз воспалилась, за ночь на щеках, казалось, проступили новые капилляры и зигзагами растянулись от подбородка к вискам, ярко выделяясь на фоне припухшей кожи. Недостаток сна, избыток выпивки. Белки глаз – розовые. Вся кровь в ее теле, видимо, поднялась к поверхности, будто Кеста готова была вот-вот взорваться.

Двери распахнулись, и вошла Кук.

– Кеста, еще так рано. Я не думала… – Она осеклась, сорвала с лица маску и прижала ее к груди одной рукой, а другую протянула к Кесте. – Кеста, Лив не справилась.

Фраза, которую люди используют, чтобы избежать мрачной реальности смерти. «Не справилась». Словно жизнь – это вечеринка, которую ты организовал, а кто-то не справился вовремя с работой и потому не смог прийти.

Кеста ощутила безграничную печаль, которая потянула ее за руки и за ноги, прижала к полу. Она ухватилась за раковину обеими руками. Сделала глубокий вдох и повернулась к Кук.

– Отведи меня к ней.

Лив лежала на боку на металлической каталке. Она уже остыла, но еще не окоченела. Кеста просунула руку в перчатке под живот обезьянки. Другой придержала ее голову и притянула к себе, укачивая, как ребенка. Затем заплакала. Громкие, идущие из самого нутра всхлипы вырывались из ее груди, слезы бежали по лицу под маской. Лив боролась так яростно, так храбро, ради чего-то, что она никогда не сможет постичь, – и зачем?

Если бы не остальные присутствующие в комнате: Кук, которая пыталась утешить ее, поглаживая по спине, и Дадли, сидевший в углу, сгорбившись, опустив голову на руки и уронив планшет на пол, – полный беспорядок свидетельствовал о том, сколько усилий они приложили, чтобы реанимировать обезьянку, – Кеста продолжала бы рыдать до бесконечности.

Лив была мертва. И то, что вкололи Лив, получил и Тим.

– Она была в порядке примерно до девяти, а потом началось резкое ухудшение, – сообщил Дадли, неловко стоя на месте – он согнулся пополам, совершенно разбитый. С хрустом выпрямился, подошел к ним. – Она словно не могла сделать вдох, а потом… – Он осекся и положил руку Лив на спину, и они с Кестой притворились, всего на секунду, что Лив все еще дышит, хотя на самом деле чувствовали, как поднимается и опадает под влиянием горя грудная клетка Кесты. – Мы сделали все, что в наших силах, чтобы спасти ее.

Кеста взглянула на него поверх маски. Его глаза были воспаленными.

– Что с ней будет? – спросила Кеста, хотя уже знала ответ. Ей нужно было, чтобы кто-то другой взял на себя ответственность за происходящее, сказал ей, что делать, потому что ее мозгам уже нельзя было доверять – они перестали работать беспристрастно.

– Нам нужно понять, что произошло. – Он говорил с ней очень мягко. – Нужно сделать вскрытие, но я проведу его сам. Я позабочусь о том, чтобы в итоге все выглядело так, будто ничего и не было.

– Я уже уточнила у Лундина, можем ли мы ее похоронить, – подала голос Кук, шмыгнув носом, сдерживая собственные слезы. – Вроде он не увидел в этом проблемы, хотя в документах нам все равно придется отметить ее…

«Как утилизированную. Как кремированную». Кеста знала, о чем думала, но что не могла произнести вслух Кук. Образцы, как человеческие, так и животные, необходимо было уничтожать. Они были заражены. Их нельзя вернуть отправителям, нельзя сохранить или увековечить хоть каким-то образом, ни ради науки, ни как символ того, что было потеряно. Кеста вспомнила маленькую полку с диковинками в больнице: легкое и эмбрион, застывшие во времени. Она зажала одну лапку Лив между обтянутыми латексом пальцами и представила мягкую шерстку и хрупкие косточки – ей так хотелось коснуться ее по-настоящему.

– У тебя есть версии, – обратилась она к Дадли, – что могло ее убить? Хоть какое-то предположение, что не так… с тем, что мы ей дали?

Дадли обессиленно привалился к каталке.

– Я знаю только, что нам нужно больше времени на совершенствование «Реаниматора», что ему нужна стабилизация, – вздохнул он. – «Реаниматор-С» подает некоторые надежды. Я объединил ослабленный штамм вакцины от желтой лихорадки 17D с гликопротеинами; в конечном итоге это может стать компонентом вакцины против геморрагических лихорадок.

Но время – единственное, чего у Кесты не было.

– Мы внимательно следим за показателями «Дейва», – продолжил Дадли. – Есть признаки ухудшения и его состояния. Я подумываю дать ему модифицированное лекарство, но прежде нам надо убедиться, что он достаточно стабилен.

– Я полагаю, сегодня мы вполне можем справиться без тебя, – сказала Кук заботливо. – Что вы думаете, доктор Кэринг? Может она пойти домой? Обойдемся без нее?

– Да, – ответил чей-то голос вместо Дадли. Это был Лундин. Он вошел в комнату незамеченный. – Мы справимся без Кесты. Она отстранена на неопределенный срок. – Лундин подошел к ней, но остановился, увидев у нее на руках Лив. Кеста прижала обезьянку к себе ближе.

– Ларс, в чем дело? – уточнил Дадли, защитным жестом обвивая плечи Кесты одной рукой. – Мы все только что пережили ужасное потрясение.

– Не только вы, – отрезал Лундин, не сводя глаз с Кесты. – Расскажете им сама или рассказать мне, Шелли?

– Я понятия не имею, о чем вы, – запнулась Кеста, и это даже не было ложью, потому что она правда не понимала. Она не могла думать ни о чем другом, кроме Тима, который умирал в одиночестве своей комнаты.

– Лаборатория во Флориде подала на нас жалобу во Всемирную организацию здравоохранения. Я весь день отвечал на звонки, пытаясь оправдаться и объяснить, почему мы скрыли информацию о связи с БТВ. Почему мы не проинформировали другие регионы о потенциальном риске распространения среди людей новой зоонозной болезни.

Все взгляды теперь были устремлены на Кесту. И Кеста понимала, что грядет.

– Ваш эксперт по змеям живет во Флориде. И он забил тревогу. Так что благодаря вам покров секретности, призванный защитить всех, кто здесь работает, был сорван, и теперь наша работа выставлена на всеобщее обозрение и тщательное изучение. Теперь нам придется поделиться нашими наработками. И мы потеряем преимущество. У меня нет выбора, кроме как освободить вас от ваших обязанностей.

– Лундин, будь благоразумен. Ты не можешь уволить Кесту! – взмолился Дадли.

– Прошу, Ларс. Рано или поздно это все равно бы всплыло, – подхватила Кук.

– Вы не можете меня уволить, – сказала Кеста, понимая, что у нее осталась единственная карта, которую она могла разыграть, – потому что, если вы это сделаете, я расскажу ВОЗ, чем вы тут на самом деле занимаетесь. Я знаю все о настоящей причине существования проекта «Рассвет». Мы все знаем. Не думайте, что, выйдя отсюда, я не направлюсь прямиком к газетчикам с рассказом о ваших незаконных исследованиях.

– Вы ничего подобного не сделаете, Шелли, – выплюнул он, – потому что вы подписали соглашение о неразглашении. Если вы предадите все огласке, вмешаются власти. Вас задержат без необходимости предъявления обвинения. Вы будете сочтены угрозой национальной безопасности. Мне даже не придется объяснять, почему я велел вас арестовать.

– Вы не можете меня уволить. Я готова умолять вас, если придется. Мне нужно продолжать работу. Нам всем нужно продолжать! Чтобы лекарство…

– …вышло удачным? Ну, Шелли, вы не хуже меня должны понимать, что если мы добьемся прорыва в разработке препарата, то только потому, что были готовы идти на неприятные риски во имя научных открытий. Я закрыл глаза на ваше первое нарушение, когда вы нашли связь с БТВ. Спокойно отнестись ко второму – значит обесценить все, над чем мы тут работаем. А теперь – идите домой.

Все еще баюкая в руках мертвую обезьянку, Кеста бросилась на Лундина и остановилась, только когда он был вынужден неуклюже отступить. Взбешенный, он прижался спиной к стене лаборатории и, пошарив по ней рукой, нажал на тревожную кнопку. Оглушительный вой сопровождался повторяющимися вспышками неоновых огней. Ужасающий шум вздымался и обрушивался вниз, как машинка на американских горках, отправляющаяся в свободное падение. Не успела Кеста понять, что происходит, как два человека влетели в лабораторию и схватили ее, вырывая Лив из ее объятий. Она кричала, пока ее тащили по коридорам, наверх и вон из помещений проекта «Рассвет», а потом выбросили на улицу. Она сидела, задыхаясь, на тротуаре, в ярком утреннем свете, вытирая грязь с рук. Ее сумка осталась в лаборатории, но ключи и мобильник лежали в заднем кармане джинсов. Она вытащила телефон. Экран был разбит, и фотография Тима раскололась на тысячу крошечных осколков человека, которым он некогда был.

* * *

Кеста зашагала в сторону Флит-стрит, где села на автобус, шедший на восток. Устроилась на втором этаже, прижавшись лицом к окну, и автобус подкатил к собору Святого Павла. Она невидящим взглядом смотрела на проплывавшие мимо достопримечательности. Места, в которых они с Тимом прежде бывали так часто, не всегда делая остановки, потому что когда ты живешь в Лондоне, то принимаешь все, что видишь вокруг себя, как должное, ведь жизнь не дает сделать паузу и полюбоваться видом.

– Это все наше, – говорил Тим, притягивая ее к себе в другом автобусе, где оставались только стоячие места – настоящая теснота, и они вдвоем вклинились в толпу пассажиров и колясок с кричащими детьми. Всякий раз, когда автобус поворачивал, Кеста врезáлась в Тима, и он ее ловил. – У нас будет прекрасная совместная жизнь, – продолжал он, целуя ее в макушку и крепко прижимая ее к себе одной рукой, а другой – цепляясь за спускавшийся с потолка автобуса ременный поручень и удерживая их обоих, чтобы ей не приходилось беспокоиться о том, что она упадет, если водитель слишком резко нажмет на тормоз. Тим держал их обоих. Кеста могла прижаться к его груди и расслабиться. Просто отпустить ситуацию.

Она вышла из автобуса у Тауэра и пошла пешком через доки к мощеным улочкам Уоппинга, где ее ноги стали заплетаться. Кеста брела вперед, не глядя перед собой, опустив взгляд и думая, сколько раз она проходила этой дорогой за восемь лет, которые они прожили на набережной. Она шла в одиночестве. Чувствовала запах близкой реки, слышала, как лодка вспенивает воду, гоня волны к берегу. Ощущала, что течение переменилось.

Кеста, дрожа, остановилась у ворот склада, и мимо нее пронеслась обнявшаяся парочка. Мужчина одарил ее оценивающим взглядом через плечо, и Кеста заметила, как ускорились их шаги.

«Они убегают от тебя». Она стала своим величайшим страхом. Изгоем – без любви, без работы, без ценности. Ее работа придавала ей значимости. Тим давал и того больше. Без работы ее шансы найти способ вылечить Тима стремились к нулю. Она могла снова приняться таскать препараты из больницы, чтобы попробовать поддержать его в текущем состоянии, но у нее возникла уверенность, что Лундин найдет способ закрыть ей доступ и в старую лабораторию.

Она опустила взгляд на свои голые руки и увидела только, как на нее в ответ пялятся крахмально-белые локтевая и лучевая кости. Двадцать семь фрагментов белой кости в каждой руке. От нее почти ничего не осталось. Тим едва ли узнал бы ее.

* * *

– Вернулась пораньше? – заметил Альберт, когда она проходила мимо поста консьержа, где тот заваривал чай. Он поприветствовал ее чашкой. – Мож…

– Вообще-то не откажусь, – кивнула она и распахнула двустворчатую дверь в его комнату, сдвинув почту на другой конец дивана и заняв место. Альберт передал ей чашку, которую только что заварил для себя. На ней читалось «Лучший муж», а на ободке была щербинка.

– Сделаю еще, – сказал он, исчезая в кухоньке, расположившейся в дальнем углу его офиса. По телевизору шли новости. История с БТВ стала настоящей сенсацией. На экране всплывали один за другим кадры из Флориды: люди осторожно пробираются сквозь высокие заросли тростника; змеи, скрученные в тугие узлы, выставлены на всеобщее обозрение на складном столе, застланном черной тканью.

«ПЕЧАЛЬНО ИЗВЕСТНЫЙ ЗМЕИНЫЙ ВИРУС ОБНАРУЖЕН У ЛЮДЕЙ?» – вопрошала бегущая по низу экрана строка.

– Мы просто хотим получить ответы, – сказал мужчина в форме шерифа на маленьком экранчике.

– А кто ж нет, – подхватил Альберт, вернувшийся с чаем, выжал пакетик чайной ложкой и выключил звук на телевизоре. – Ты как, девочка? – спросил он, рассматривая ее поверх очков, как старый мудрый филин.

– Не особо, – покачала головой она и осторожно отпила из чашки. Чай был хорош. Именно это ей и было нужно: что-то теплое и успокаивающее, за что можно ухватиться.

В чае присутствует аминокислота L-теанин, которая помогает нам расслабиться (в буквальном смысле этого слова), снижая уровень кортизола – гормона стресса. Эта чашка чая действительно помогла Кесте успокоиться, но содержащийся в ней кофеин принес внезапное ощущение ясности.

– Я могу чем-нибудь помочь? – предложил Альберт.

И тогда Кеста поняла: она точно знает, что должна сделать.

– Если что-то произойдет, – произнесла она, – позаботитесь о моей квартире?

Альберт нахмурился. Он подкатил офисный стул и сел напротив Кесты. Поставил чай на стол у себя за спиной, положил туда же чайную ложку и наклонился ближе к своей гостье.

– Чего такое?

Кеста подалась вперед, пар от ее чашки оставлял мягкую пелену на очках Альберта.

– Просто спрашиваю, потому что мне больше некого попросить, – пояснила она, – если со мной что-нибудь случится, вы позаботитесь о моей квартире? Разберетесь с тем, что находится внутри?

– Ничего с тобой не случится, Кеста.

– Может. Я не говорю, что случится. Я просто говорю – если.

– Если?

– Да, если, – кивнула она, – если что-то произойдет.

– Конечно, я помогу. Конечно, я разберусь с квартирой.

Она забрала чашку Альберта с собой наверх и допила чай, пока набирала в пакет собственную кровь, сидя на стуле рядом с Тимом. На это ушел час: кровь медленно по капле выходила из ее тела. Она почувствовала слабость, но чай подкреплял ее силы. Тим наблюдал за ней, его дыхание сопровождалось хрипами. Она слышала рокот в его груди каждый раз, когда он пытался что-то сказать.

– М-м-м-м-г-г-г-г.

– Все в порядке, дорогой, я здесь.

Когда пакет с кровью наполнился, она тут же перелила его содержимое Тиму через катетер в его руке. Поставила ему капельницу, ввела небольшие дозы антибиотиков и стероидов, пробуя все, что только можно. Все, чтобы удержать его на плаву, выиграть немного времени, пока ее новый, только оформившийся план вступит в силу.

– Сегодня мы проведем тихий вечер дома, – сказала она и сжала его руку, чтобы улучшить ток перекачиваемой крови. – Но завтра я, возможно, вернусь очень поздно. Или вовсе не вернусь. Не знаю точно. Не могу гарантировать, что то, что я собираюсь сделать, вообще сработает. Но не переживай, – добавила она, – если я проиграю, Альберт о тебе позаботится.

«Надо написать Джесс», – подумала она. Несмотря на фиаско с доктором Уоллинг, Джесс всегда была ей хорошим другом, даже им обоим. В том, что Джесс не знала, через что они проходят, не было ее вины. И даже если бы она знала, она бы не смогла этого понять. Она стояла снаружи и заглядывала в их окна. Кеста не должна ее за это наказывать. Она написала Джесс.

«Прости за все, что произошло. Надеюсь, ты сможешь. К. Обнимаю».

Собравшись с силами, Кеста отправилась на кухню и открыла холодильник. Она постояла там некоторое время, моргая от ослепительного белого света. Холодильник был пуст, если не считать бутылки вина на дверце, широкого выбора лекарств на нижней полке и образцов крови, стоявших рядами в ящике для овощей. Она вытащила один из самого дальнего угла. Первая проба. Кровь, которую она взяла у Тима на следующий день после заражения. Держа пробирку на ладони, она поднесла ее к глазам, чтобы прочитать крошечную этикетку, сделанную и наклеенную ее собственными руками.

«Пациент: Тимоти Джеймс Шелли

Дата рождения: 07.12.1984

Группа крови: I

Образец зомби-вируса № 1

05.052023»

Кеста взяла пробирку с первой кровью и бутылку вина, отнесла все это в гостевую спальню. Села на стул и выдернула пробку из бутылки, сделала большой глоток и шумно втянула воздух. Заметила, как экран телефона вспыхнул сообщением от Джесс.

«Нечего прощать. Люблю тебя. Обнимаю».

– А ты сможешь меня простить? – спросила она у Тима, но он не шевельнулся, не моргнул, ничего не сказал, чтобы как-то ее утешить. Только смотрел.

Она сделала еще один глоток вина и остановилась, вытерла губы, заткнула бутылку пробкой и отставила ее в угол комнаты.

«Строго натощак», – подумала она. Пациенту нельзя давать ничего есть и пить перед тем, что случится дальше. Так будет разумнее с клинической точки зрения. На всякий случай.