Бывают в жизни моменты слишком хорошие, чтобы быть правдой. Это не значит, что они совершенны, ибо совершенство субъективно и полностью зависит от того, где находилась отправная точка. Блаженство редко бывает твердым, как алмаз, и искрящимся, как шампанское. Чаще блаженство – это тихие дни и спокойные ночи.

В случае Кесты ее муж остался смертельно больным, но его состояние было предпочтительнее прежнего. По крайней мере, какое-то время все казалось идеальным. Просыпаясь каждое утро, Кеста думала о том, чем они смогут заняться в будущем, а не о том, что многое из того, что они уже делали, произошло с ними в последний раз. Неизбежность грозящей ему казни вдруг встала на паузу.

Могла бы и догадаться, что все слишком хорошо, чтобы быть правдой.

В эти идеальные дни Кеста занималась стиркой. Впервые за долгие месяцы она постирала свою одежду, свое нижнее белье, свои полотенца. Когда сушилка заполнилась, она разложила оставшиеся вещи на подходящих поверхностях по квартире, чтобы они высохли. Развесила трусики на дверные ручки и забросила на двери несколько пар черных джинсов. Она протерла все плоскости парфюмированным спреем, и по комнатам разлился запах жасмина, а не отбеливателя. Она пропылесосила полы и намыла их лохматой шваброй. Сделала перестановку в шкафчиках на кухне, предварительно начисто их протерев. Она отправилась за покупками – свечами, более мягкими подушками, новым постельным бельем. Она обновляла. Улучшала. Вила гнездышко. Она даже раздвинула тяжелые портьеры и приподняла жалюзи, чтобы распахнуть настежь окна во всей квартире. Она впустила свет внутрь.

Она выстирала и одежду Тима. Поменяла ему простыни. Привела в порядок гостевую спальню и украсила ее памятными вещами, фотографиями, его любимыми книгами, которые высились стопками на каждой поверхности. Она постелила кашемировый плед в ногах кровати. Он стоил целое состояние, но разве это имело значение? Она хотела, чтобы его ноги ощутили, что такое комфорт. Она подготовила все, что нужно, потому что Тим наконец-то возвращался домой.

Кеста читала ему. Она пела ему. Включала старые фильмы на своем ноутбуке – брала тот к нему в кровать, где они вдвоем лежали рядышком, – те самые, что они видели уже множество раз, известные строки из которых она цитировала до того, как актеры их произнесут, потому что ее волшебная память всегда вызывала у него улыбку.

Когда она мыла его, он помогал ей, удерживая мочалку податливыми пальцами и опуская ее в таз с водой, который она осторожно придерживала у края кровати. Она одевала его, возвращала ему достоинство, снова делала из него человека, а не пациента. Кеста даже думала о том, чтобы переместить его обратно в их спальню.

Она рассказывала ему о своих планах для них двоих. Говорила, что, когда все закончится, когда он окончательно поправится, они поедут в Кент, откроют двери того обшарпанного крошечного домика на побережье, что оставила им ее мать. Он был чуть лучше пляжной хижины, этот дом, который, как однажды выразился Тим, стоял на самом краю света. Дом, слишком удаленный от цивилизации, чтобы в нем могли жить супруги лет тридцати. Дом, в который им надо было уехать на время эпидемии. Дом, который мог оказаться вполне неплох для их будущих версий их самих. Место, где можно было переждать бурю.

А снаружи, в реальном мире, далеко-далеко от их маленькой идиллии, все стремительно катилось назад, в хаос, потому что перспективы разработки лекарства оставались неясными, а угроза возвращения вируса – актуальной. Каждый день газеты и посты в интернете задавали вопросы, на которые не существовало ответов, так что в информационную пустоту стали просачиваться догадки и паранойя, пока различия между правдой и ложью, между фактом и желанием не перестали быть очевидными. Лондон разваливался, и люди этого не выдерживали.

Об этом Кеста волновалась гораздо меньше, чем раньше. Она стала меньше работать, приходила позже, уходила раньше, и так каждый день. Она лишь хотела оказаться дома с Тимом. Чтобы выжать все возможное из этого, чем бы оно ни было – очевидно, пока еще не исцелением.

Чтобы наблюдать, как он пытается смеяться, чувствовать его прикосновения на лице, слышать издаваемые им звуки, все больше и больше походящие на слова. Зная, что он смотрит на нее, а не сквозь нее, и при этом понимает, что она – любовь всей его жизни, и повторяя ему снова и снова, что он – ее любовь. Глядя на то, как он лежит в своей кровати, и чувствуя спокойствие, а не страх. Глядя на него, когда он смотрит на нее, и видя, что он почти вырвался на поверхность. Ремиссия. Она могла продлиться всего несколько недель. А могла – всего несколько дней.

Слово «ремиссия» означает отпущение грехов. Оно подразумевает проступок, за который вы должны получить прощение, амнистию от болезни, тень осуждения в адрес самого недуга. Оно говорило: «Каким же дураком ты был, что вообще заболел. Знаешь, твоя неудача – твоя забота, так что, пожалуйста, не становись обузой для других».

Окно ненадолго приоткрылось, а затем начало постепенно закрываться. Когда оно наконец захлопнулось, Кеста забыла и о золотом свете, и о свежем воздухе, которые просочились сквозь него. Она даже не помнила, что когда-то у нее было время дышать.