Когда-то один любитель банальностей сказал: «Что нас не убивает, делает нас сильнее». Кеста понятия не имела, какой идиот выдал эту фразу, но не сомневалась, что он никогда не работал медиком. То, что эта работа пока ее не убила, не означало, что в конце концов этого не произойдет. Кеста не чувствовала себя сильной. Правда, и мертвой она не была, так что, возможно, какая-то истина в этих словах все-таки была. Возможно, проповедник банальностей был прав.

– Не уверена, стоит ли мне тебе это давать, – покачала головой она, сидя на краю кровати Тима и держа на коленях его закованную руку. Его пальцы постукивали по ее бедру, хотя он и смотрел мимо нее, будто она была прозрачной, как калька. Она надеялась, что где-то в его голове играет музыка. – Мы доверяем друг другу, правда? Мы должны доверять друг другу, чтобы поступать правильно, потому что у нас больше никого нет, только мы двое. – Она погладила его по менее изуродованной части лица и почувствовала влагу: слезы налились и скатились по его щекам, хотя он давно не мог моргать. – Тим, я не знаю, что делать. Не знаю, что ты хочешь от меня.

– Н-н-н-ч-ч-ч, – простонал он.

Губы и подбородок Кесты дрогнули – от нерешительности, от груза ответственности, который она на себя взвалила.

«Что не убивает нас, делает нас сильнее».

Ей нужно оставаться сильной. Оставаться сильной за них обоих. Глядя на своего мужа, который таял у нее на глазах, зная обо всем, через что ему пришлось пройти за последние пару месяцев, она понимала сердцем, что сильный здесь он, а не она. Его это еще не убило.

– Что мне делать дальше? – спросила у него Кеста. – Чего ты хочешь, Тим?

Тим поднял свободную руку к ее лицу.

– О-о-о… м-м-м…

Самосознание человеческих существ помогает нам переносить боль, уровни которой неизвестны прочим млекопитающим, потому что мы понимаем ее назначение. Наш разум позволяет взвесить ситуацию, оценить ее риск, оценить вероятность благополучного исхода. Благодаря этому мы с бо́льшей готовностью переносим боль. Только мы знаем, что нас ждет. И мы понимаем, что будет больно. Дети рождаются в агонии, появляясь на свет в процессе подвига почти промышленных масштабов, пока женщина скрежещет зубами и буквально рвется на части, чтобы принести в мир новую жизнь. И нет такого предела страданию, на которое мы бы не пошли добровольно, если есть надежда, если мы верим, что свет в конце этого длинного темного тоннеля – действительно свет.

– Тим, думаю, нам стоит попытаться, что скажешь?

Кеста закрыла дверь спальни. Она не знала, что произойдет дальше, и не существовало ни учебника, к которому можно было бы обратиться, ни исследования по теме, на которое можно было бы опереться, ни путеводной звезды. Только она, ее пациент и лекарство. Сама жизнь была экспериментом. Авантюрой, на которую она решилась, потому что ее и только ее устраивали шансы на успех. Не устраивали, нет. Она приняла их. От имени Тима. Точнее, от их имени, потому что решения принимаются ради целого, а не его половины.

Когда игла вошла ему под кожу, а желтые глаза бессмысленно уставились в пустоту, она задалась вопросом, не лишила ли она Тима его человечности – всеми лекарствами, что давала ему, всеми ремнями, которыми привязывала, всей своей неспособностью вернуть его к жизни. Не вообразила ли она иллюзию надежды там, где ее не было вовсе? Не создала ли она, сама того не желая, чудовище?

«Или я сама стала этим чудовищем?»

* * *

– Ну вот и готово, – объявила она, возвращаясь на стул у кровати с блокнотом в руке.

«Пациенту введено 100 мл препарата «Реаниматор-А». 21:05, четверг, 14 октября. Внутривенная инъекция, левая рука. Давление 55/30. Никаких немедленных изменений не наблюдается».

Сидя в лучах заходящего солнца, Кеста понимала, что обманывала себя. Она думала, что они проходят через это вместе – она и он, – как было с той ночи, когда они познакомились, когда отказались от собственных жизней, чтобы разделить одну общую друг с другом. Но Тим проходил через все в одиночку, разве не так? Он прокладывал себе путь к пропасти без нее. Мы все начинаем умирать в день нашего рождения, но ее вынудили наблюдать со слишком близкого расстояния, терять его постепенно, как в замедленной съемке, день за днем с того момента, как его укусили. Она пыталась противостоять неизбежному, сражалась со смертью. Неужели она была обречена проиграть? Может ли то, что делается во имя любви, быть ошибкой? Любовь есть надежда, а надежда есть любовь, верно?

В электрическом свечении монитора воздух вокруг тела Тима начал разбиваться на пиксели, микроорганизмы мерцали, вступая в свирепый поединок. И вдруг что-то словно крюком подцепило его за торс, дернуло вверх, сложило пополам. Голова и ноги оставались неподвижны, а корпус рывками поднимался в воздух – перетягивание каната между этой жизнью и следующей.

Кеста, дрожа всем телом, вскочила на ноги и выронила ручку, которая покатилась по полу. Звук, который вырвался из тела Тима, не принадлежал человеку. Нутряной, сырой, пропитанный кровью. И все же его живот тащило все выше и выше, его руки и ноги искривились и раскинулись в разные стороны, словно он изнутри распадался на части. То было первобытное оплакивание уходящей жизни, ведущейся войны, целого мира, который приближался к своему отчаянному концу, и не со слезами на глазах, а с оглушительным ревом.

Распахнув глаза, Кеста бросилась к кровати и оперлась на нее, чтобы увидеть, что происходит с Тимом – что она с ним сделала. Кожа на его руках пузырилась и плавилась, внешние слои лопались и стекали лавой от плеча к локтю, магма кипела под дермой.

Кеста не могла отвести взгляд от этого зрелища. Она схватила Тима за руку, чтобы дать ему понять – она еще здесь, с ним, чтобы самой убедиться в этом, но ее пальцы скользнули по тыльной стороне ладони, горячей и липкой, и когда она их отдернула, то увидела, как вслед за ними отходит его плоть, стекая с ее ладони на пол, будто вытопленный жир.

«Это аллергическая реакция на лекарство? Оно так действует, чтобы изгнать вирус? Все так и закончится? Что мне, черт возьми, теперь делать?»

Она могла думать только о двух вещах. Адреналин и стероиды. И то и другое лежало в прикроватной тумбочке, но она не могла вспомнить, в каком именно ящике. Она выдернула их все и швырнула на пол, лихорадочно раскидывая содержимое перед собой, читая этикетки, вскрывая коробки, задыхаясь, мечась, и все это время Тим выл. Она нашла эпинефрин, воткнула ему в ногу, а затем последовал еще один укол, впрыснувший в его организм кортикостероид. «Когда его состояние стабилизируется, можно сделать инфузию», – подумала Кеста. Или она сделает ему переливание, что угодно, чтобы вывести «Реаниматор-А» из его организма.

Кеста дышала слишком часто, появились симптомы гипервентиляции. Она стояла, цепляясь за край кровати, хватая ртом воздух, не в состоянии сделать нормальный вдох, в ушах звенела тревога. Прямо на ее глазах кожа Тима начала трескаться и отслаиваться, сходя с его тела – так змея сбрасывает старую кожу.

«Не работает, почему не работает?»

А он все стонал и рычал в темноте, пока его тело билось в конвульсиях на кровати, и тогда Кеста поняла, что больше не может этого выносить. И сделала то, что должна была.

Она зажала ладонью его рот.

Взгляд желтых глаз поднялся на нее. Закусив плотно сжатые губы, с искаженным от усилия лицом, она закрыла глаза и навалилась всем весом, зажимая ему нос, давя изо всех оставшихся сил. Не дыша, пока его дыхание не остановилось. Кеста чувствовала, как он пинается. Слышала звонкий стук наручника о батарею. Она открыла глаза и увидела его слезы, слезы, которые он не мог сморгнуть, которые она заставила его пролить. И вдруг его свободная рука дотронулась до ее щеки, легла на нее в тихом смирении, с безусловной любовью. Кеста услышала его голос у себя в голове: «Ты всегда знаешь, что делать, миссис Шелли, я доверяю тебе. Я люблю тебя. Ты всегда понимаешь, как будет лучше».

Но Кеста не могла этого сделать. Ее слезы вырвались, вспыхнув в один момент, как кислород и водород в круглой колбе. Он зажег пламя под ней, и она взорвалась, выпуская горящий газ, превращаясь в воду на его руках. Она никогда не позволяла ему видеть, как она плачет, даже за все эти месяцы, но больше не могла сдерживать слезы. Ее скорбь жила внутри нее, и Кесте требовалось дать ей выход. Она прижала ладонь Тима к своему лицу и зарыдала, вытирая слезы под взглядом его широко раскрытых глаз. Как бы ей хотелось, чтобы у нее нашлись силы добить его, стереть этот жалостливый взгляд, исправить все, позволить ему умереть, хоть в нем еще и теплилась жизнь. Но она не могла. Не могла его потерять.

* * *

Неоновая лампочка в ванной мигнула и загорелась. Кеста включила горячую воду и опустила руки в раковину. Пока бежала вода и поднимался пар, она разглядела, какой беспорядок устроила. Весь фарфор был забрызган, кровавое месиво из тканей и телесных жидкостей густело вокруг стаканчика с зубными щетками. Она взглянула в зеркало, но ее самой там больше не было.

Вторая Кеста успешно сожрала первую. Волосы остались прежними, темными, только теперь стали мокрыми и безвольно свисали с черепа чудовищной формы. Глаза были голубыми, но теперь – поблекшими и запавшими. Некогда нежная персиковая кожа попортилась, бугрилась свежими ве́нками и опухла от слез, от борьбы, от пренебрежения собой. Нет, ее внешний облик претерпел такие изменения, потому что она оберегала ужасный секрет слишком долго. Он пожирал ее заживо.

Кеста не узнавала собственное лицо и свою собственную жизнь. У незнакомки в зеркале не было ответов. Женщины глядели друг на друга. Она вытерла мертвенно-бледные руки о полотенце, лежавшее под раковиной, а затем соскребла волосы с лица и наклонилась к стеклу, вдавливая лобковую кость в край раковины и испытывая огромное желание сломать ее, расколоть себя надвое. Умирать – значит ждать. На секунду она заколебалась: она хотела, чтобы он умер, больше, чем чтобы он жил и страдал.

Из спальни снова донеслись стоны. Кеста щелкнула выключателем, но задержалась на мгновение, и ее тень, пойманная в ловушку светом из коридора, напомнила ей привидение. Руки безвольно повисли, а голова клонилась вбок, будто она больше не могла справиться с собственным весом. Без нее Тим мог умереть. С ней – тоже.

«Он должен выжить, чего бы это ни стоило». С усилием оторвав ногу от пола, Кеста неуклюже двинулась вперед, шаркая, шаг за шагом добралась до двери, а потом руками почти вытащила себя из ванной в коридор.

Чистая сила любви толкнула ее обратно в пламя.

* * *

Лив кричала. Все в лаборатории, включая Кук, не сводили глаз с зомби-обезьянки, желая, чтобы она вела себя потише. Все, за исключением Кесты, которая оставалась безразличной к шуму, что издавала Лив, поскольку вопли, разносящиеся в ее собственной голове, звучали практически на тех же децибелах. Той ночью с Тимом больше ничего не случилось. Она ждала до рассвета, делая заметки каждый час, проверяя его жизненные показатели, молясь об изменениях. Затем, едва держась на ногах, отправилась на работу. Что бы с ним тогда ни происходило, оно прекратилось, и Тим, казалось, был в более стабильном состоянии, когда она его покинула.

– Худшее уже позади, – заверила его она, выходя из комнаты, хотя эти слова скорее были адресованы ей, а не ему.

Кеста просунула руку в перчатке между прутьями клетки Лив, рискнув погладить шерстку на ее лапках. Каждый раз, когда она касалась ее, обезьянка начинала вылизывать то место, где только что была человеческая ладонь.

– Если так будет продолжаться, тебе придется забрать ее домой, когда все закончится, – сказала Кук, не отрываясь от микроскопа. – Я подумывала взять кошку, когда Родни умер. Но, скорее всего, я бы ее прикончила.

– Не специально? – уточнила Кеста, не особо вникая в разговор.

– Не могу этого утверждать. Вдруг она бы на меня как-то не так посмотрела. – Она подняла взгляд на Кесту и обезьянку. – Например, как эта мартышка смотрит на меня прямо сейчас.

– Лив просто не нравятся другие люди, вот и все.

– Нет, дорогуша, дело в тебе. Это ты не любишь других людей.

Кеста хотела проверить телефон, но не могла так рисковать до перерыва, когда у нее появлялась возможность улизнуть в раздевалку и стащить эти проклятые перчатки. Она хотела проверить камеру в спальне Тима и посмотреть, что с ним сейчас происходит. Ее голова кружилась, она чувствовала слабость от недосыпа. Она набрала еще одну пробирку с кровью Лив. Та все еще была чернее битума и тяжело оседала на дне емкости. Кеста подвинула пробирку по рабочему столу к Кук. Лив глазами проследила за этим перемещением мимо ее клетки.

– Хочешь сделать мазок крови сама или мне этим заняться? – спросила Кеста.

Но у Кук не было времени ответить, потому что лабораторные двери распахнулись, и вошли двое солдат, одетых по форме. При них было оружие, они сопровождали Лундина и женщину в темно-сером костюме – топали по обе стороны от них. Это была женщина из Министерства обороны Великобритании, та самая, что втянула их с Дадли в проект «Рассвет». Они промаршировали прямо к Кесте. Лив снова пронзительно вскрикнула и прикрыла глаза лапками.

– Это же вы под маской, Кеста Шелли? – уточнила женщина в костюме.

«Дерьмо, – подумала Кеста. – Вот и все».

В ее гениальном мозгу были миллиарды клеток, а все, что она смогла придумать, это «дерьмо». В лучшем случае Дадли рассказал им о том, что она воровала из больницы, и они пришли ее арестовать. В худшем – Тим вырвался из гостевой спальни и растерзал половину Уоппинга, и теперь ее, по всей видимости, заберут прямиком в Тауэр на казнь. У Кесты не имелось хитроумного плана, а в лаборатории не было места, чтобы спрятаться.

– Да?.. – выдавила она. Женщина в темно-сером костюме заглянула в письмо, которое держала перед собой, и что-то прошептала Лундину; он кивнул ей вместо ответа. – Кеста, вам что-нибудь известно о местонахождении мистера Колина Ройса?

Кеста бросила взгляд на Кук, а Кук бросила взгляд на Кесту. Обе медленно повернулись и указали на мужчину в дальнем углу лаборатории, державшего чашку Петри под ультрафиолетовой лампой. Ничего не говоря, солдаты вместе с женщиной направились к нему. Один выхватил чашку из его рук и ткнул в него оружием, приказывая отступить от рабочего стола. Подчиняясь инстинкту, мужчина поднял руки в воздух, попятился, не оглядываясь, пока не врезался в коллегу, слишком напуганного, чтобы отойти с дороги. В помещении все так же разносились крики Лив.

– Кто-нибудь, заткните эту обезьяну!

– Что, черт побери, мог натворить Роллс? – пробормотала себе под нос Кук.

– Он держал связь с лабораторией в Германии, – ответил Лундин, ожидавший рядом с ними, пока его головорезы разбирались с Колином. Он говорил негромко. Втроем они наблюдали, как один из солдат заломил Колину руки за спину и стянул его запястья пластиковой стяжкой. – Мне поступила конфиденциальная информация. Он нарушил протокол. У этого будут последствия.

– Я ничего не делал. Клянусь. Это безумие! Это не я! – кричал тот Лундину, пока солдаты сопровождали его на выход из лаборатории. Подошла женщина в темно-сером костюме.

– Спасибо, что сообщили об этом, профессор Лундин. Дальше мы сами разберемся.

Лундин и женщина пожали друг другу руки. На этом солдаты покинули лабораторию. Все, кто остался, застыли в шоке от произошедшего, но прежде всего – обрадованные в этот момент ужасающего спокойствия тем, что они – не Колин Ройс. Лундин привалился к столу и вздохнул. Лив протянула к нему лапку сквозь прутья клетки, но он был слишком далеко, чтобы она могла его достать.

– У нас пропало несколько флакончиков «Реаниматора», – сообщил он. – Эта информация НЕ ДОЛЖНА покинуть пределы лаборатории. – Он хотел было стереть капли пота над бровями, выступившие от стресса, но забыл, что на нем визор. – У Ройса сестра в Берлине. Он писал ей о нас, достаточно открыто. Кажется, он собирался продать наши разработки тому, кто предложит самую высокую цену. Вероятнее всего, какому-нибудь немецкому производителю оружия.

– Только не Роллс… – покачала головой Кук, не веря своим ушам.

– На следующих выходных у него был запланирован перелет, а на его счет поступили два крупных платежа.

– Он мне никогда особо не нравился, – фыркнула Кук, просовывая палец в клетку Лив и позволяя обезьянке вцепиться в него изо всех ее крошечных сил.

* * *

Она пустила по коже горячую воду. Пар сгустился в воздухе вокруг нее, так что она больше не видела пустую раздевалку. Она заставила себя встать под ревущий поток, прикрывая рукой глаза от всего плохого, как делала Лив, и от влажности у нее закружилась голова.

Кеста задержала дыхание. Как долго она сможет выносить такой сильный жар, не навредив себе? Плечи жгло. Она закрыла кран и прошла сквозь облако пара. Ее плечи покраснели, но не обварились. «Обеззараженная, но все еще грязная», – подумала она. Следовало бы смочить полотенце в ледяной воде и промокнуть плечи, чтобы унять жар. Вместо этого она быстро вытерлась, сунула руки в рукава джинсовой рубашки, застегнула пуговицы дрожащими пальцами.

Она вышла из лаборатории, все еще мокрая, думая только о том, как бы поскорее оказаться подальше от Лундина и остальных. Кук была права: она действительно хотела бы забрать Лив домой, спрятать ее вместе с Тимом, пытаясь таким странным образом им помочь.

На улице она ощутила сильный ветер, и ее влажные волосы превратились в холодную шапку. Октябрь и наконец наступившая осень закручивали воздух вихрями. Листья начали опадать слишком рано, отрываясь от деревьев, которые еще не готовы были их отпустить. Проходя вниз по Флит-стрит, она услышала вой сирены, шум, искаженный порывом ветра на пустой дороге. Она обернулась и огляделась, но там ничего не было. И лишь когда Кеста продолжила свой путь, она заметила, как он выходит со станции метро и встает посередине дороги, прекрасно зная, что ей придется пройти мимо.

Замшевый бомбер, видавший лучше дни, был застегнут до подбородка, ремень сумки перекинут через грудь. У него была развязная манера держаться, и, очевидно, это никак не было связано с его привлекательностью. У него вообще ее не было. Во всяком случае, его лицо служило отличной иллюстрацией к слову «непримечательный». Даже глядя прямо на него, Кеста подумала: «Если он со мной что-то сделает, я никогда не смогу его опознать». Он держался развязно, потому что считал себя умнее всех.

– Не знаю, помните ли вы меня…

– Помню.

– Вы случайно не Кеста Шелли?

Она ничего не ответила.

– Вы живете в Уоппинге, так? И раньше работали в Университетской больнице?

Кеста застыла, держа язык за зубами, и молилась, чтобы невероятно быстрый, но бесшумный автобус въехал в ничем не примечательного мужчину и размазал его по асфальту.

– А теперь вы работаете в проекте «Рассвет». Это так?

– Если у вас уже есть все ответы, нам не о чем говорить.

Она попыталась пройти мимо, но он преградил ей путь, пытаясь казаться больше, чем он был на самом деле: вратарь, готовый сорваться с места.

– Слушайте, если вы со мной не поговорите, вам придется поговорить с кем-то другим, – начал он и ухмыльнулся, будто для него все это было какой-то забавной игрой. – У нас всего пара вопросов. Могу я…

– Нас? – переспросила Кеста.

– Я работаю вStandard[29], – пояснил он.

«Вот черт».

– И мы заботимся о прозрачности. Вы можете подтвердить, что сегодня был арестован мужчина?

Как он прознал так быстро? Колина Ройса убрали с проекта «Рассвет» лишь этим утром. Лицо ее выдало.

– Значит, это правда? – продолжил он. – Кого-то арестовали? Можете сказать, за что?

– Мне пора домой.

– Арест как-то связан с нелегальными исследованиями, которые проводят в лаборатории?

Кеста почувствовала, как костный мозг заледенел в каждой ее косточке.

– Не понимаю, о чем вы.

– Они занимаются чем не следует там, внизу, разве не так? – не унимался он. – Чем-то, что в этой стране незаконно. – Он принялся рыться в сумке в поисках мобильного телефона. Затем принялся настраивать его, чтобы записать их разговор.

– Откуда вы берете всю эту чушь?

– Ну, если мы опубликуем статью о нелегальных исследованиях в самом центре Лондона, особенно после того, как город пережил столько трагедий…

– Вы понятия не имеете, о чем говорите.

– Тогда объясните мне. Расскажите, что на самом деле происходит на проекте «Рассвет», – ответил он, попытавшись изобразить улыбку, но то была улыбка прирожденного журналиста. Она не затронула глаз: только губы, которые предлагали поверить в его версию правды.

– У вас уже есть источник?

И снова фальшивая улыбка.

– Нам нужен кто-то внутри, кому мы можем доверять. Кто поможет привлечь проект к ответственности. Это в интересах общественности.

– Думаю, в интересах общественности – чтобы мы нашли лекарство. Вы так не считаете?

– Так, значит, вы все-таки работаете в проекте «Рассвет»?

Наконец, когда светофор загорелся красным, к ним подъехал автобус, и им пришлось сойти с дороги на тротуар. Кесте хотелось сбежать от журналиста как можно дальше, и она подумывала постучать в дверь автобуса и убедить водителя впустить ее. Но ей нужно было добраться домой, к Тиму, а не отправляться в увеселительную поездку в противоположном направлении. Светофор переключился на зеленый, и она наблюдала, как автобус уезжает от нее. Мужчина положил руку ей на плечо.

– Не смейте меня трогать!

– Послушайте, мы просто хотим услышать вашу версию истории, – произнес он, и они оба направились к входу в метро: он – надеясь найти спокойное место без ветра для разговора, и она – просчитывая пути отступления. – Вы можете мне сказать, над чем они работают? Дайте мне хоть какую-нибудь информацию.

– Вы и понятия не имеете, правда ведь, – начала она, – что значит спасать жизни? Что такое по-настоящему помогать людям?

– Информация помогает людям, – покачал головой он. – Правда спасает жизни, миссис Шелли. Могу я звать вас Кеста? Моя работа – защищать правду, чтобы у людей была сила, сила знания.

– Ну а моя – мешать им умереть, – отрезала она, – а не играть словами, строя догадки и превращая жизнь людей в мучение во имя интересов общественности. Поверьте мне, общественность не захочет знать, над чем мы работаем. Вы и представить не можете…

– Так расскажите! – оживленно произнес он, и сумка через плечо ударилась о его пах. – Расскажите свою историю. Расскажите, над чем они работают. Расскажите, как благодаря вам на горизонте замаячило скорое обнаружение лекарства. Если вы дадите мне какие-нибудь факты, в обмен на это я отложу на время расследование по заявлениям об исследованиях в области усиления функций. На какое-то время. Просто скажите мне что-нибудь о том зомби, которого они привезли.

Кеста все пятилась, подумывая сбежать по лестнице на станцию, но она слишком устала.

– Я просто хочу домой, – проговорила она. – Мне нечего вам сказать. Прошу, оставьте меня в покое.

– Кеста, вы знаете: это не прекратится! – крикнул он ей прямо в лицо. – Люди придут за вами. Другие газеты. С худшей репутацией. Мне вы можете доверять. Лучше рассказать свою историю сейчас, пока вы контролируете ее ход, а не она контролирует вас…

– Это не история! Это моя жизнь! – взорвалась она.

* * *

Во дворе у склада она столкнулась с Альбертом. Начинался дождь. Очки Альберта покрылись крошечными капельками воды, которые он протирал сухим краешком свитера.

– Да с тебя течет, – сказал он. Кеста и не замечала: она намокла в душе, промокла под дождем и взмокла от ледяного пота после столкновения с журналистом из Standard.

– Я ходила в зал, – солгала она.

– Ну-ну, ври больше, – рассмеялся он. Она уже подумала, что ей все сошло с рук, однако он продолжил: – Но если эт правда, то эт хорошо, Кеста. Я тоже спортом занялся, как бросил пить. – Они стояли и смотрели друг на друга сквозь морось. – Ты ж собираешься бросить? – осведомился он. – Я ж тебе говорил. Выпивка никогда не помогает.

Она стерла дождь с лица, хотя, быть может, то были ее слезы.

– Я стараюсь, Альберт. Я очень стараюсь.

– А и что ж, девочка, больше с тебя никто и не стребует.

Когда Кеста открыла дверь в квартиру, до нее вдруг дошло, что это место больше не ее дом. Дом – там, где ты чувствуешь себя в безопасности. Закрыв за собой дверь и запершись, она поняла, что больше не чувствует себя «дома», потому что не чувствует себя здесь в безопасности. Мужчины и женщины в серых костюмах зажимали ее в кольцо. Сегодня они пришли за Колином Ройсом, но завтра могут прийти за ней. Ее отношения с Дадли ухудшились до состояния хрупкого перемирия, но она знала, что разочаровала его своей ложью, и не могла рассчитывать, что он не поделится своими подозрениями с Лундином о ее слабостях, какими бы он их себе ни навоображал. Вероятно, именно поэтому женщина из Министерства обороны попросила ее, а не кого-то другого в помещении опознать Колина Ройса. Вероятно, это была проверка. Они хотели намекнуть ей, что за ней наблюдают и что предательства в рамках проекта «Рассвет» не потерпят.

Она просто слишком устала. Веки подергивались, нервы ни к черту; в ушах звенело – напоминало те моменты из ее детства, когда телевещание вдруг прекращалось в полночь и статический шум отправлял ее в кровать.

– Остановись! Остановись. Ты паникуешь, – отругала она себя вслух, бросив ключи в блюдце с монетами на столике в прихожей. Ее знобило и трясло, но это могла быть и простуда, это мог быть и шок. Тот журналист преследовал ее, поджидал, когда она допустит ошибку. Кеста боялась, что он узнает, где она живет.

«Что, если он сможет пробраться в здание и попробует обманом проникнуть в мою квартиру?»

Внезапный звук вырвал ее из этого состояния.

– К-е-е-е-р-р… К… К… К… Ке-е-е-е-с-с-с…

Он сидел выпрямившись на краю кровати, ступни уверенно стояли на полу. Когда она появилась в поле его зрения, он поднял свободную руку. Почти помахал.

– К-к-к-ке-е-с, – попытался он снова, и на этот раз она видела, как работают в унисон его губы и мускулы на безнадежно изуродованной челюсти, решительно стараясь выдавить слово.

– Кеста, – сказала она ему, бросаясь к его ногам, кладя руки на его колени, глядя на него; Тим качал головой, изо всех сил пытаясь держать ее ровно. – Кеста.

– Ке-к-к-к-ке-е-с-с-с, – прошипел он, и она заметила, как напряглись жевательные мышцы и как некая эмоция – не боль, не ярость, не страдание – озаряет его лицо, оживляя его глаза. Она увидела, как от какой-то новой досады дернулись его щеки, щеки, которые казались розовее, чем прежде. Сейчас им завладевало самосознание. Понимание того, кем она была – не сиделкой, но женой. Женщиной, которую он любил.

Тим протянул к ней неприкованную руку. Еще вчера он исчезал в небытии, его кожа прилипала к костям, а конечности были искалечены вирусом – как будто вся жизнь медленно вытекала из него, вытягивалась в комнату, где зависала над ними облаком в затхлом воздухе. Сейчас, спустя почти двадцать четыре часа после того, как она ввела ему «Реаниматор-А», Кеста заметила, как к нему возвращается что-то человеческое. Его руки больше не были скрученными. Ноги, от которых не осталось ничего, кроме костей, теперь раскинулись на кровати, и мышцы постепенно восстанавливались. Его грудная клетка расширялась по мере того, как он делал более глубокие и долгие вздохи, а его осанка выправилась, каждый позвонок вытягивался вслед за следующим. Глаза Тима больше не были обращены к звездам. Они смотрел прямо на нее.

Кеста взяла его протянутую руку и подтянула к себе, лихорадочно покрывая ее поцелуями и бросая на мужа изумленные взгляды. Это было похоже на чудо. Тим больше не был не-жив. Он был почти живым.