После столкновения с журналистом Кеста чувствовала, как подозрения разрастаются внутри нее, подобно грибку. В голове беспрестанно крутились мысли: она представляла, какого ужасающего прогресса в области усиления функций вируса добьется лаборатория, занимающаяся этим вопросом, – треклятого вируса, который она изо всех сил старалась научиться лечить. Она вела мысленные споры с Лундином, думала, как сообщает о нем властям, как добивается закрытия его исследовательской программы, но единственное, что это гарантировало, – ей закроют доступ ко всем наработкам. Ей придется умолять дать ей место в следующем биологическом центре, который выиграет грант на изучение вируса, а она не знала, сколько еще Тим продержится в таком состоянии. Да и если быть совсем откровенной с самой собой, она не знала, сколько еще продержится сама.

«Нам нужно сначала найти лекарство. Только тогда я смогу рискнуть и сообщить о проекте. Нужно держать себя в руках. Не дрейфь, Шелли». Она прошипела эти слова зеркалу, словно нестандартную аффирмацию.

– С кем ты разговариваешь? – поинтересовался Дадли, стоя в дверном проеме раздевалки. Кеста увидела его отражение в зеркале над раковинами и притворилась, будто поправляет свою густую каштановую челку. Она не могла припомнить, когда последний раз мыла голову.

– Сама с собой, как не трудно догадаться, – ответила она. – Лучшего собеседника не найдешь. Доброе утро.

– Доброе. – Он весьма искренне улыбался под своим визором. – Ты захочешь это увидеть. – Он подтянул медицинскую маску и в приглашающем жесте протянул к ней руку в перчатке.

– Увидеть что?

– Пойдем со мной.

Кеста поправила маску и визор, и затем они вдвоем зашлепали по бесконечным коридорам в сторону тех зон проекта «Рассвет», где ее ключ-карта не срабатывала. Он вел ее в сектор, занимавшийся исследованиями в области усиления функций, к тому помещению, в которое, как недавно видела Кеста, он заходил вместе с женщиной в черном костюме.

Внутреннее пространство было поделено на две части, между которыми проходила стеклянная перегородка. С одной стороны комната наблюдения – со стульями, тускло освещенная, с приборной панелью, с которой, казалось, можно запустить ракету, а по ту сторону – стерильная лаборатория с одной стальной каталкой. Двое мужчин, которых Кеста не узнавала, уже сидели в комнате наблюдения, облокотившись на приборную панель, будто собирались записать альбом и ждали начала выступления в соседней комнате.

– Я знал, что ты захочешь посмотреть, – прошептал Дадли голосом не дружелюбным, а скорее нейтральным.

– Что происходит?

– Просто подожди. Подожди здесь.

Дверь по ту сторону стекла, которую она сначала не заметила, открылась. Еще двое сотрудников в защитных костюмах вкатили тележку, на которой стояла клетка с зараженной обезьянкой. Это была Лив. Она выглядела вяло, словно ее только что выдернули из непродолжительного сна, взгляд желтых глаз смягчился под действием коктейля из препаратов. Она слегка раскачивалась на согнутых лапках. Кесту кольнуло материнское чувство. Она хотела коснуться ее, успокоить. Она не знала, что вот-вот случится, как не знала этого и Лив.

Потом в том же скрытом дверном проеме возник Дадли – она так сосредоточилась на Лив, что не заметила, как он покидает комнату наблюдения, – держа в руках огромный шприц. Он нес его, как Святой Грааль, двигаясь по комнате с невозмутимой целеустремленностью. Он поднял взгляд на перегородку, на Кесту, и даже через пластик и толстое лабораторное стекло, даже через эту искаженную призму она разглядела, что он улыбается. Пока она наблюдала за ним, крошка Лив приподняла голову и беззвучно оскалилась.

На ее шее был ошейник, и она дернулась. Коготки напряженно барабанили по металлу. Ее вытащили из клетки, уложили на каталку; клацанье коготков, раздававшееся через динамики, эхом разносилось по комнате наблюдения. Лив издавала звуки, сигнализировавшие о панике, – «а-а, а-а, а-а», – но Дадли гладил ее по спине, понимая, что она не сможет вырваться и укусить его. Он еще раз взглянул на Кесту, а затем ввел иглу в брюхо Лив, отчего та окаменела, застыв в безмолвном ужасе.

Дадли сделал шаг назад, кивнул двум костюмам химзащиты, которые снова подняли обезьянку – за голову – и вернули ее в клетку. Три человека покинули комнату. Лив осталась там в одиночестве, и Кесте хотелось ее утешить. В данную секунду она ненавидела Дадли за все те вещи, за которые он нес и не нес ответственность, ненавидела за то, что он сделал это – что бы это ни было – с Лив, и за то, что он был посвящен в какую-то часть работы проекта «Рассвет», от которой ее решили отстранить и само существование которой будто насмехалось над всеми ее попытками найти лекарство от вируса. Вируса, с которым они обращались с продажной беспечностью. Она ненавидела его за то, что он смотрел на нее почти ласково все то время, что находился рядом с обезьянкой, будто Кеста сама желала, чтобы это произошло. Но больше всего она ненавидела его за то, что он заставлял ее ненавидеть саму себя. Потому что она искренне хотела оказаться в нелегальной лаборатории в миле под землей, наблюдать за тем, как примата мучают разработанными человеком ядами, довольствоваться тем, что она закрывает глаза на этику и оставляет ее за закрытой дверью, – потому что находилась в гребаном отчаянии.

Дверь со свистом распахнулась, в комнату ворвался воздух. На ее плечо легла тяжелая рука.

– Я хотел, чтобы ты увидела все своими глазами.

Не успела она обернуться и заговорить с ним, как Дадли занял стул в самом центре комнаты наблюдения. Остальные хранили молчание. Было очевидно, что они подчиняются ему, что для них едва ли имело значение то, кем она была. Кеста села, положив ладони на колени и ожидая от Дадли объяснений.

– Я только что дал Лив кое-какой препарат, над которым мы работали, – начал он. Кеста заметила это «мы», призванное подчеркнуть, что доступ к этой разработке ограничен. – Он создан на базе наших первых культивированных образцов белка БТВ, который вы с Кук изолировали из тканей той флоридской змеи. До этого момента я его не испытывал.

– И ты решил вколоть его моей обезьянке, так, получается?

– Я хотел, чтобы ты увидела, что происходит. Я проверял его на четырех крысах. Чем раньше мы подготовим его к испытаниям, тем…

Дадли не удалось закончить фразу, потому что Лив принялась скакать вверх-вниз в своей клетке. Она осматривала свой живот в том месте, куда вошла игла, и суетливо поглаживала его лапками. Ее голова то поднималась, то опускалась, пока она рассматривала его; затем обезьянка втянула воздух, снова бросила взгляд вниз и принялась вдруг кружиться, выписывая тугие спирали, словно ее тело зарядили и в нем стало больше жизни, чем прежде. Она начала визжать, но не испуганно, а как-то ровно, как будто разговаривая.

Вдруг она успокоилась. И – начала чистить шерстку.

– Она не делала этого с тех пор, как мы ее заразили, – ахнула Кеста, открыв рот от удивления и облокотившись на приборную панель, чтобы оказаться поближе к стеклу, отделявшему ее от обезьянки. – Дадли, она чистится!

Потайная дверь открылась с легким пф-ф-ф. Вошел еще один человек в защитном костюме. В его толстых перчатках была зажата маленькая миска. Ее поставили рядом с клеткой Лив. Защитный костюм вышел из комнаты. Кеста с благоговением наблюдала, как Лив проявляет интерес к содержимому миски: живым извивающимся мучным червям – трогает их вытянутым пальцем, морща нос. Кесту захватило это зрелище. Казалось, она вот-вот расплачется.

Лив ела впервые за несколько недель, да еще и чистила шерстку! Но слезы Кесты так и не пролились. Краем глаза она заметила, как Дадли смотрит на нее с широкой ухмылкой, едва не захлебываясь слюной от ее реакции.

– Мы движемся вперед, Кес, семимильными шагами.

– Я думала, вы занимаетесь только усилением вируса, – заметила она.

– Так и есть, – робко ответил он, и Кеста увидела, что он измучен не меньше, чем она, – но я параллельно самостоятельно работаю кое над чем. Этот препарат разработан на основе вакцины против желтой лихорадки и других стратегий борьбы с геморрагическими аренавирусами. Мы пытаемся заблокировать вирусу вход в клетку и подавить его способность сливаться с клетками носителя.

Дадли отвел Кесту вниз, на этаж комплекса проекта «Рассвет», где она еще не бывала. Они прошли через длинное помещение, обставленное как больничная палата, с рядами пустых кроватей, открытых тумбочек, неподключенных мониторов, отдернутых шторок. Незанятых – по крайней мере пока.

– Здесь мы планируем проводить испытания на людях. – Длинные потолочные лампы потрескивали, заливая светом их путь через палату к тяжелым дверям, к помещению в помещении, еще одной комнате наблюдения, вроде той, где она уже побывала, только здесь будут наблюдать за настоящими людьми. Когда они вышли, Кеста обратила внимание, что на дверях в палату стояла сигнализация. В каждом углу расположились камеры на случай, если тот, кто разместится в комнате для наблюдений, окажется недостаточно внимательным.

Дадли провел картой; вспыхнул зеленый свет, и дверь с лязгом открылась. Они вошли в нее, в очередной коридор, ведущий в еще одну лабораторию. Кеста почувствовала, как падает температура воздуха, и задумалась, насколько глубоко под городом они находятся. Холод был океаническим, он вызывал ощущение погружения. Она помедлила, прежде чем войти вслед за Дадли в лабораторию. Казалось, это точка невозврата.

Холод шел от лаборатории, в которой поддерживали почти нулевую температуру. Кеста видела под визором, как пари́т ее дыхание, собираясь маленькими капельками. Слышала, что биение ее сердца замедляется по мере того, как она все дальше проходит по лаборатории к ряду холодильников, заставленных небольшими пузырьками: подсвеченными, пугающими. Она пыталась слушать, что говорит ей Дадли о прогрессе в разработке лекарства, но могла думать лишь о Тиме, как он лежит в той палате и его накачивают надеждой, пока он не лопнет.

– Вот оно, Кеста, – объявил Дадли, кладя пузырек на ее ладонь в перчатке. – Вот чего мы так ждали.

Приглядевшись к флакончику, она заметила этикетку – «РЕАНИМАТОР-A». Ниже стояло имя Дадли, сопровождаемое мешаниной букв и цифр, а также штамп лаборатории. Еще одна этикетка расположилась выше, у самого горлышка – «ОПАСНО! НЕ ВЫНОСИТЬ». В холодильнике терпеливо ждали десятки одинаковых пузырьков.

– Это наше открытие, Кеста.

Дадли так увлекся проповедью о чудесах научных исследований, об опытах и первых клинических испытаниях, о массовом производстве – и даже сказал что-то о посвящении в рыцари в далекой перспективе, (если решат, что он этого заслужил, разумеется), – что не заметил, как ее лицо стало непроницаемым, маскируя круговорот темных мыслей, закручивающийся в ее голове. Он положил лекарство – или что-то похожее на лекарство – Кесте на ладонь. И она – с искусной ловкостью рук так называемых фокусников, от которых обычно сбегала на вечеринках, потому что не существовало никакой магии, только надувательство, а Кесте не нравилось, когда ее надували, – она кивала, и ворковала, и улыбалась, и услужливо закрыла холодильный шкаф, отвлекая его спокойной заинтересованностью на лице, соглашаясь с его словами о Нобелевской премии, с тем, что рыцарский титул – обоснованная награда за лекарство от самой страшной болезни в истории человечества, что «лорд Кэринг из Чима» или что-то подобное звучит более чем достойно и он сможет заседать в палате лордов и отстаивать интересы медицины, пока не умрет в девяносто три года в баре в Вестминстере, и все скажут: «Ушел величайший человек из всех живших на этой планете». Пока Кеста выполняла роль зеркала, отражая для Дадли его голубую мечту, он явно не обратил внимания на то – чего она и добивалась, – что она проигнорировала особую этикетку на пузырьке, гласившую: «НЕ ВЫНОСИТЬ».

Она забрала его.