Под землей тоже было темно, в миле или около того от квартиры Кесты, темно, как в утробе. Тьма была столь непроглядной, что мы не то что не узнали бы ее, а даже не вспомнили бы. Мрак, обволакивающий нас прямо перед тем, как мы вступим в этот мир, совершенно беспомощные, неистово моргающие, впервые в своей жизни увидев свет. Возможно, именно свет и прогоняет наши воспоминания об этом черном тумане, что был нам знаком только в самом начале нашего существования. Неведение ночи перед нашим собственным рассветом. Сначала мрак, а затем – внезапный, разрушительный свет. Впрочем, он все равно не видел разницы между двумя явлениями, тьмой и светом, и даже не моргнул, когда выбрался из полумрака на Коммершл-роуд.

Мимо него проскочила женщина, направлявшаяся в Сити. Он пошел за ней. Женщина ругала себя. Ей следовало надеть обувь на плоской подошве, а туфли на каблуке положить в сумку и надеть в подходящий момент, чтобы процокать в них, как будто она такая офисная роковая женщина. В конце концов, это простое собеседование, но она не работала с самого начала эпидемии. Ей необходимо было вернуться к своей карьере и заработать хоть немного денег. Она мечтала, чтобы они захотели взять ее, поэтому вышла из дома в своих лучших туфлях. Простояла в них час во время поездки по Центральной линии всю дорогу от Лоутона, потому что поезда в метро по-прежнему ходили нерегулярно – два жалких поезда раз в час, – и теперь шла по Бетнал-Грин в сторону Сити, потому что водитель такси решил завершить свой маршрут именно здесь. Женщина на секунду остановилась, прислонилась к стене, испещренной выцветшими буквами З, и сняла левую туфлю, чтобы помассировать ступню. Проезжающий мимо фургончик посигналил ей, и она ответила, показав средний палец в знак приветствия.

Ему тоже не понравился звук, который издал фургон.

– Мудак, – буркнула она, не замечая, что у нее за спиной стоит мужчина.

Тут на дне ее портфеля защебетал телефон.

– Боже милостивый, только не сейчас, – простонала она. – Мам, если это ты…

Она поморщилась, поставив босую ногу на влажный тротуар, ее таз перекосило, пока она рылась в сумке в поисках телефона, завалившегося куда-то под косметикой, блокнотами, ручками и ее распечатанным резюме. Будучи танцовщицей, она сумела совершить изящное плие, одновременно отвечая на звонок, возвращая туфлю на место и возобновляя движение.

Он наблюдал за ней, не понимая, кто это и что она делает. Он был на это неспособен. Она просто оказалась рядом, и ему этого было достаточно.

– Мам, послушай, я еще даже не дошла. Давай я тебе перезвоню, когда освобожусь?

Мужчина следовал за ней. Из-за каблуков она шла медленно. Отвлеклась на причитания матери и забыла оглянуться и прислушаться перед тем, как переходить дорогу. Ее мать продолжала бормотать.

– Дело твое, но если ты хочешь, чтобы тебе доставили диван, их придется впустить в дом, – говорила она. Ее мать никогда не слышала ее «я занята» или «давай я перезвоню?». По ее мнению, этих слов попросту не существовало в словарном запасе ее дочери. – Можешь остаться на кухне и проследить за ними оттуда, – предложила женщина, стараясь оставаться конструктивной, хотя единственное, чего ей хотелось, – это сосредоточиться на собеседовании и еще раз мысленно пройтись по возможным вопросам. Придерживая телефон плечом, она глянула на часы. Она же так опоздает!

За ее спиной мужчина вытянул руку, но не смог дотянуться. Он застонал, но она его не услышала.

– Мам, мам, мне надо идти.

Женщина ускорилась, покачивая бедрами, ее шаги стали неровными. Каблуки легонько цокали, но она и не шла, и не бежала. Сердце забилось сильнее, а лодыжки были готовы вот-вот подогнуться, ведь они удерживали не только женщину и ее портфель, но и растущую тревогу ее матери по поводу доставщиков, изливавшуюся из телефонной трубки. Все еще мокрая левая пятка скользила и ездила туда-сюда, то вываливаясь из туфли, то снова попадая в нее. Она неловко наступила на крышку люка и почувствовала боль в колене. Капельки пота стали собираться вдоль линии роста волос, и она промокнула их тыльной стороной свободной ладони. Возможно, ей стоит позвонить в офис и сказать им о незапланированной остановке поезда – уж точно не о каблуках, потому что кто захочет себе глупую сотрудницу, которая решила пробежать пару миль до собеседования в босоножках на десятисантиметровом каблуке?

– Мам, мам, мне звонят. Это один из партнеров, прости, люблю тебя, пока.

Воображаемый звонок с работы был последним средством этой женщины, наученной горьким опытом. Ей было необходимо перевести дыхание и составить план. Такси встречались не чаще, чем зубы у кур, но она остановилась и повернулась лицом к дороге, обшаривая горизонт взглядом в поисках рыжего огонька свободного кэба. Увы, там был только пустой автобус, да и тот направлялся в противоположном направлении, и еще мужчина, который встал прямо за ней как вкопанный.

– Вы в порядке? – уточнила у него она, инстинктивно вскидывая руки высоко над головой. Мужчина подбирался все ближе, одна его нога изогнулась под уродливым углом. Над его головой кружил рой разъяренных черных мух. – Руки вверх, эй, руки вверх! – Женщина пятилась, взмахивая руками в воздухе. Внезапная вонь гниющей рыбы и горелой плоти резанула глаза, которые она не отрывала от существа, неуклюже надвигавшегося на нее: с искривленными конечностями, в разорванной и испачканной одежде.

Она знала, что всех их уничтожили много месяцев назад. Им говорили, что все теперь в безопасности.

Затем она увидела его желтые глаза, рот, раскрывающийся куда шире, чем должен и напоминающий пещеры Китум – ведущий к смерти туннель. Последнее, что ты видишь перед тем, как все огни окончательно погаснут, – это тьма, наступающая перед последним укусом.

* * *

Кеста и другие ученые стояли вокруг телевизора в комнате отдыха, словно загипнотизированные. Синие вспышки мигалок то расплывались, то снова возникали в фокусе, пока вертолет кружил высоко в небе, пытаясь заснять всю сцену целиком. Вооруженные полицейские расползлись, как черная плесень, по всей площади Коммершл-роуд. Бронированные машины перекрывали дорогу в Лондонский Сити. Горстка местных смельчаков теснилась у полицейского кордона, поддерживая молодую женщину, которая, словно не веря своим глазам, размахивала в воздухе туфлями на каблуках. В самом эпицентре бури с ноги на ногу переминался мужчина, ослепленный мигалками и напуганный шумом вертолета, приказами и угрозами, которые выкрикивали в его адрес.

Лундин выключил звук.

– По предварительным данным, жертва – мужчина лет пятидесяти, европеец, удивительно хорошо сохранившийся для того, кто шесть месяцев просуществовал в коллекторе. – Он повернулся спиной к телевизору, чтобы обратиться к команде, и Кесту замутило от его ликования. – Они привезут его сюда. Проект «Рассвет», у нас есть живой экземпляр!

Лундин начал хлопать, нарочито, как евангелист. Техники почувствовали необходимость сделать то же самое и разразились аплодисментами, одним глазом косясь на телевизор, другим – в сторону выхода. Может, у них еще есть время сбежать, прежде чем «живой экземпляр» окажется с ними в одном помещении.

Перспектива встретиться лицом к лицу с еще одним зомби из плоти и крови обескураживала и даже пугала. Кеста заметила, как одна женщина всхлипывает в носовой платок, надеясь, что никто не обратит внимания. Быть может, она размышляла о жестокой судьбе, ожидавшей этого мужчину по прибытии в лабораторию. Кеста взглянула на Дадли и увидела, как он мысленно уже точит свой скальпель, облизывая губы и предвкушая, как буквально вцепится в жертву – медицинское воплощение их мечты. В конце концов у них появился живой носитель! Теперь можно будет наблюдать за развитием вируса с близкого расстояния.

Кеста колебалась. В конце концов, в этой игре у нее были все шансы победить.

– Ничем хорошим это не закончится, – тихо предупредила Кук, когда аплодисменты стихли, – потому что они были уверены, что поймали всех. Готовьтесь к нападкам прессы, государственным проверкам и массовой панике на улицах. И самое внезапное – под микроскопом окажется проект «Рассвет». Все захотят урвать свой фунт мяса, и мясо это будут снимать с нас.

На экране телевизора офицеры били мужчину электрошокерами, его мышцы потрескивали и дергались от разрядов, пока он не рухнул на асфальт. Затем они навалились на него, как свора охотничьих собак, а женщина с туфлями все кричала и кричала, и в итоге охранник с закрытым лицом, вдвое больше нее, вывел ее из кадра. Экран потух, и Кеста почувствовала руку на своем плече.

– Это момент, которого мы все ждали, – заявил Лундин, стоя слишком близко к ней.

«Не дай своему лицу тебя выдать», – вспомнила она слова Тима, которые тот часто повторял ей, потому что она никогда не могла скрыть свое отношение к людям, которые ей совсем не нравились.

Она попыталась искусственно улыбнуться, затем повернулась к Лундину с ничего не выражающим лицом.

– Пойду готовиться, – выдавила она.

* * *

Он был в замешательстве. Вот что бросилось ей в глаза в первую очередь. И он напоминал ей Тима. Его ошеломили все эти незнакомые люди, промышленный шум, жужжание, лязганье, гудение огромных механизмов, слепящий свет и общая сюрреалистичность окружения. Это все было так же странно для него, как для них – наблюдать за ним, за тем, как он с любопытством шевелит носом, подобно животному, обнюхивающему новую территорию и испытывающему огромное желание ее пометить. Когда они подходили слишком близко, он рычал.

Его удерживал на месте ошейник, почти такой же, какой Кеста использовала, когда доставала Лив из клетки или возвращала ее туда. Он также удерживал пациента на расстоянии и не давал ему кусаться. Двое мужчин по бокам изо всех сил тянули за ремни, которыми были закреплены его руки, чтобы не дать ему шелохнуться. Он оглядывал комнату, втягивал носом и разинутым ртом их запахи, язык свисал с одной стороны рта, почти белый, высохший и отчаянно жаждавший чужой крови, дабы вернуть себе естественный цвет. Кеста, Кук, Дадли и Лундин тоже глядели на него, лишившись дара речи.

Живой экземпляр, вирус в его естественном виде, in situ. Надежда в лице мужчины среднего возраста, ростом под метр восемьдесят, изумительно худого, одетого в остатки темно-синего костюма. Штанины изорваны, из одной дыры торчит свернутая набок коленная чашечка. Левый рукав пиджака оторван по плечевому шву. Где-то в канализации, подумала Кеста, валяются в луже синий галстук и рубашка, некогда бывшая белой. Отличное гнездо для крыс.

По какой-то причине пациент 2468 решил сохранить пиджак. Торс был обнаженный, впалый, покрыт коркой грязи; волосы на груди спутались, мусор из канализационных труб прочно прилип к коже.

– Это… прокладка? – выдохнула Кук.

Наряду с женскими предметами гигиены на предплечье пациента 2468 налипло нечто, напоминающее газетную бумагу. Возможно, он тщетно пытался привести в порядок оторванный рукав?

– Поразительно, совершенно, черт побери, поразительно, – проговорил Лундин, не в силах сдержать свой восторг. Он отошел от группы, направился к пациенту 2468 со своим айпадом, в полной боевой готовности, желая поскорее приступить к заметкам. Он склонился к зомби с широко распахнутыми, полными любопытства глазами, словно ребенок, собирающийся дернуть за хвост уличного кота.

Пациент 2468 рванул в сторону Лундина, потащив за собой двух конвоиров. Он ринулся напролом через всю комнату, волоча охранников, чьи ботинки заскользили по полу, пока он не навис прямо над Лундином. Тот поспешно упал на спину, выставив перед лицом айпад и вопя, как младенец. Охранники грубо потянули за ремни, резко дернув пациента 2468 за шею, да так, что его едва не порвало пополам – так сильно он хотел добраться до Лундина. С зубов капала голодная слюна.

– Отползайте медленно, на четвереньках! – прокричал более высокий охранник Лундину, который покорно бросился в сторону, бросив планшет на произвол судьбы у ног пациента.

– Господи, ну и чудовище! – воскликнул Лундин, вжимаясь в стену как можно дальше от пациента 2468.

Кеста посмотрела на него сверху вниз и понадеялась, что он поймет, как сильно она его презирает. Она хотела, чтобы он знал о ее пренебрежении.

– Он не чудовище, – возразила она. – Он страдающий человек в агонии. Не его вам надо бояться. Дело в вирусе.

Кеста ощутила, как кто-то схватил ее за локоть. Она повернулась и увидела Дадли, рывком оттаскивающего ее от Лундина. Он хмурился. Раз уж его начальник дрожал в луже на полу, Дадли решил выступить за главного.

– Нам надо научиться с ним обращаться, спокойно и уважительно. Кеста, какие у тебя мысли?

– Понадобится дать ему седативное. Мидазолам сойдет, – уверенно ответила она – и у нее были основания полагать, что это сработает, по крайней мере на время.

– Как, черт возьми, вы планируете это сделать? – пискнул Лундин из своего угла.

– Не будем набрасываться на него, как вы, – отрезала Кеста, – действуем тихо и медленно. Он пытается удовлетворить свою базовую потребность, то есть укусить нас. Нам необходимо вколоть ему успокоительное, а значит, придется обращаться с ним, как с ребенком, и отвлечь, чтобы все провернуть, не напугав его и не вызвав в нем враждебные чувства.

– Я подготовлю шприц, – вызвалась Кук и исчезла в глубине лаборатории, а затем вернулась со стальным подносом, на котором лежала маленькая коробочка и шприц для подкожных инъекций. Дадли вытянул руки, чтобы подержать поднос, пока Кук вынимает из коробочки стеклянный пузырек с препаратом.

– Сколько, по-твоему, ему вколоть? – спросила она, набирая раствор в шприц.

– Все.

Затем разыгралось неуклюжее действие на стыке науки и человеческой пластики. Какой-нибудь человек всегда находился по ту сторону от врача, произносящего «это для вашего же блага», и от тошнотворно острой иглы, введения которой он хотел бы избежать. Магия и медицина вынуждены делить постель. Иллюзия делает зловещее безобидным. Кто-то говорит: «Только посмотри на этот чудесный вид за окном», и тут же чьи-то слишком большие руки вводят поганую трубку тебе в прямую кишку. «Представьте, что ничего такого не происходит, в тот момент, когда это происходит», – врачей учат говорить это еще до запоминания клятвы Гиппократа.

Дадли взял опустевший поднос и прошелся мимо пациента 2468, как матадор. Он двигался быстро, но сохранял при этом нужную дистанцию, помахивая подносом в воздухе и ловя металлической поверхностью свет, чтобы заинтриговать пациента.

Пациент 2468 рассердился. Невывернутая нога притопывала на одном месте. Пациент готовился к рывку, следил за движениями Дадли, перекатывая голову то на одно плечо, то на другое, слегка приподнимая руки: он не мог поднять их вверх, так что они свободно висели вдоль его боков, покачиваясь. Он резко двигался вперед, начиная с таза, выкидывая перед собой то одну, то другую ногу, и все это время кряхтел, не в силах отвести взгляд от пятна света. Дадли подошел на шаг ближе, затем отступил, позволяя пациенту почти коснуться подноса, прежде чем отдернул его, и так несколько раз подряд. Он танцевал с зараженным, чтобы отвлечь его. Не обдурить и, главное, не причинить боль.

Дадли мужественно уводил зараженного от Кесты, открывая ей путь к его плечу, облепленному газетной бумагой, и делая его уязвимым перед такой решительной женщиной. Привстав на цыпочки, она смогла дотянуться. Ее руки, даже несмотря на объемные перчатки, рванулись вперед быстрее молнии, и она с размаху вонзила иглу в его кожу. Он сшиб ее до того, как она успела вытащить шприц, который теперь бандерильей[24] покачивался в его плече. Дадли замер на месте со своим подносом, и зомби не отрывал от него глаз, всматриваясь в пляшущий по его поверхности свет. Вместе Кеста и Дадли смогли застать вирус врасплох.

Вдвоем они ретировались и принялись наблюдать за тем, как мужчина потихоньку начал отключаться: стоял, пошатываясь, потом сложился пополам, его колени подогнулись, он осел на пол. Оголенная грудь мягко поднималась и опускалась, руки упали на бедра.

Он посмотрел на Кесту, прямо на нее. Где-то внутри он все понимал. Охранники подошли чуть ближе, чтобы пациент 2468 мог лечь на пол. Металлическая цепь на его шее громко звякнула, ударившись об пол лаборатории. Его тело не издало ни звука. Бедняга был выведен из строя, хотя его глаза оставались широко открытыми. Кеста выдернула пустой шприц из его плеча.

Ученые подошли к пациенту 2468 и встали вокруг него тесным кругом. Лундин достаточно оправился, чтобы поднять с пола свой планшет.

– Столько месяцев провел под землей, а все еще буйный шельмец, да? – заметила Кук, присев на корточки и дотрагиваясь до мужчины, который оставался совершенно неподвижен. Она не могла до конца поверить в то, чем они занимались. Кеста наблюдала, как Кук ощупывает ногу пациента, загипнотизированная странной на ощупь бедренной костью и впалыми мускулами. – Ты боец, вот ты кто, – произнесла она и оперлась на руку Кесты, чтобы подняться на ноги.

– Почему он меня атаковал? – спросил Лундин у Дадли, будто свежеобретенные навыки зомби-матадора последнего шли в комплекте с немедленным повышением. Лундин был сконфужен, это очевидно. Сконфужен из-за того, что от ужаса шлепнулся на задницу прямо перед подчиненными. Однако при этом причины его стыда были куда глубже. Как и многие менеджеры до него, Лундин позабыл все, что некогда делало его хотя бы посредственным ученым.

Глубоко в душе Кеста допускала мысль, что он, вероятно, всегда был из крепких середнячков, чьи заурядные провалы работали как спасательные жилеты, которые, наряду с ничем не подкрепленной самоуверенностью, помогали подняться на самый верх. Лундин разлюбил вирусологию, микробиологию и передумал избавлять людей от болезней; он попросту перестал получать от всего этого удовольствие. Теперь он склонял голову перед деньгами и престижем – и расшаркивался перед ними. Кеста поняла, что в каком-то странном смысле у нее было перед ним преимущество. Там, где у Лундина были официальная квалификация, повышенная пенсия и громкое звание, у нее самой были навыки, проницательность и мужество.

Кеста наклонилась, чтобы разглядеть пациента получше – он лежал совсем без чувств, его желтые глаза вперились в потолок. Учитывая обстоятельства, он был в хорошем состоянии. Она задумалась: если бы она бросила Тима, выглядел бы он сейчас так же?

– Он хочет крови, – объявила она. – Нам известно, что именно так распространяется вирус и именно кровь вирус и питает. Я думаю, вирус становится сильнее, когда передает себя. Отсюда и постоянное стремление укусить.

– То есть он сейчас слабее, потому что давно никого не кусал? То есть не ел? – уточнила Кук.

– И что вы предлагаете, Шелли? Подать ему одного из техников на обед? – фыркнул Лундин.

– Лундин, послушайте, – грозно произнесла она и впервые в своей жизни почти оказалась выше другого человека. – Он не пробовал крови, а вирус требует этого – чтобы его яростно передавали в другие тела. Носитель набирает силу по мере того, как вирус становится более могущественным.

– Давай-ка проясним, – сказал Дадли, – ты говоришь, что вирус становится сильнее в одном человеке, если тот заражает им другого?

– Да. Мы прямо сейчас наблюдаем это у обезьян.

– То есть, если мы хотим повысить вирулентность вируса у…

– Дейва, – встряла Кук. – Давайте звать его Дейв. Не могу и дальше называть его пациентом 2468, это абсурдно. И бесчеловечно.

– Хорошо, у Дейва. – Дадли махнул рукой на спящего мужчину, ранее известного им как пациент 2468. – Если мы хотим увеличить вирусную нагрузку на его организм, что для этого нужно?

– Позволить ему кого-нибудь укусить, – сказала Кеста.

– Вы же несерьезно? – гаркнул на нее Лундин, что было глупо, поскольку капельки слюны, выплюнутой им в приступе раздражения, забрызгали его же визор и там и остались, словно насмехаясь над ним, поскольку он не мог их вытереть, пока не окажется за пределами зоны биологической опасности.

– И да и нет, – ответила она. – Да, если дать ему укусить незараженного человека, вирус расцветет. Нет, я не предлагаю вам жертвовать собой, Лундин. Впрочем, мы были бы восхищены вашим решением положить свою жизнь на алтарь научного прогресса.

– Так и чем мы его накормим, Шелли?

– Если хотите все проконтролировать – питательными смесями через зонд. Змеи с БТВ в конце концов гибнут от голода, так что нам надо попытаться предотвратить это и дать ему необходимые нутриенты. Регидратационные растворы. Электролиты. Антигрибковые препараты. Перелить кровь: отдельно эритроцитарную массу, отдельно тромбоцитарную; у них, кажется, полностью пропадает способность к свертыванию. Будем держать его в таком зомбированном состоянии. А, и обезболивающее.

– Зачем ему обезболивающее?

– Ну, у него челюсть вывихнута, а левая ступня развернута назад. Выглядит не очень комфортно.

Лундин замотал головой, то ли не веря своим ушам, то ли пытаясь стряхнуть капельки слюны, стекающие по визору.

– Шелли, как вы сумели прийти к подобной гипотезе?

Кеста не стала уклоняться. Она поднялась и скрестила руки на груди, но не враждебно, а в тихом акте неповиновения.

– Потому что ни о чем другом, кроме способа передачи этого вируса, я и не думала с того момента, как заразился мой муж.

Это прозвучало резко. Ее слова произвели именно тот эффект, на который она рассчитывала: пресекли дальнейшие расспросы, поскольку все опасались вывести ее из себя.

– Я проводила гистологические и цитологические исследования, а еще провела много недель здесь, с вами, изучая образцы всех мыслимых вирусов – современных и вымерших. Когда по ночам я закрываю глаза, я вижу крошечные кровавые патогенны под микроскопом, шипящие под воздействием ярких пигментов, и это постепенно сводит меня с ума. Откровенно говоря, Лундин, когда я наконец начала работать в проекте «Рассвет», я была удивлена, как мало ваша команда думает об этом.

– Поддерживаю, – кивнула Кук.

Сила разгневанных вдов в квадрате нейтрализовала намеки на любое сопротивление со стороны вышестоящих лиц. Лундин был не в настроении спорить с Кестой. Вместо этого он перешел к примирительной тактике, которая раздражала ничуть не меньше: он подошел так близко к Кесте, насколько позволяли их костюмы, от чего его визор стукнулся о ее.

– Ладно, ладно, – нехотя протянул он. – Это хорошая мысль. С этим мы можем работать.

– Погоди-ка. – Дадли опустил ладонь на руку Кесты. – Ты кое-что сказала… У них теряется способность к свертыванию крови. У кого – у них?

Кеста с трудом сглотнула и понадеялась, что растерянность на ее лице сойдет за надменность.

– Это очевидно, если пораскинуть мозгами, – отрезала она, возможно, даже слишком многозначительно, поскольку Дадли вздрогнул. – Они постоянно истекают кровью. Я про тех, что были раньше, в смысле, в разгар вспышки. Они ломают кости. Они покусаны и тяжело ранены. Они постоянно теряют кровь, но не умирают от кровопотери. Что-то не дает их крови сворачиваться, и все же для них это несмертельно.

– Значит, вирус каким-то образом управляет изменениями в организме инфицированных, из-за чего их кровь меняет свои функции? Она больше не обслуживает тело, не разносит питательные вещества и кислород?

– Именно. Полагаю, у нее остается единственная функция – переносить вирус. Они могут оставаться в этой не-мертвой фазе если не бесконечно, то, как мы видим по Дейву, достаточно долго. Мы не можем исключить и того, что Дейв ел вредителей или отходы, пока находился в канализации, но в то же время не можем отрицать тот факт, что он мог вообще ничего не есть многие месяцы. Что-то в крови меняет человека, пораженного вирусом, позволяя ему существовать в новом состоянии практически в гибернации. Вирус будит их, только когда появляется возможность заразить кого-то другого. Тело просто ждет в стазисе. Ожидает следующего носителя.

– Может, нам стоит поизучать особенности животных, которые надолго впадают в спячку? – предложил Дадли. – Тех, кто может обходиться без еды и воды?

– Вроде акул, – предложила Кук, – они могут жить без еды около десяти недель. Я как-то видела одну передачу на эту тему. Чем дольше они голодают, тем лучше потом охотятся.

– В мире полно видов, способных существовать на грани жизни и смерти, – сказал Дадли. – Например, протей европейский: земноводное, всю жизнь проживающее в самых темных уголках подземных пещерных систем под Динарскими Альпами. Эти существа совершенно слепы, но их остальные чувства невероятно развиты. Они живут, питаются и плодятся под водой, не нуждаясь ни в воздухе, ни в солнечном свете. Исследования показывают, что они могут обходиться без еды до десяти лет.

Кук ахнула:

– Прямо как наш Дейв!

– Этот вирус способен менять ДНК носителя, – сказала Кеста. – Взгляните на Дейва: он несколько месяцев ничего не ел. Он совершенно истощен. Кажется, он просыпается, только когда мы подходим, и только с одной целью: укусить. Вирус меняет базовые механики того, что значит быть человеком, быть живым, пока…

– Пока что, Кеста? – задал вопрос Дадли.

– Пока носитель не перестает иметь значение. Вирусу не нужно, чтобы они ели, или оставались сильными, или заботились о себе. Носитель может таять до бесконечности, а вирус все равно выживет. Носитель нужен, только чтобы передать его дальше. Что, если внутри тела живет только сам вирус?

– Что означает, если мы избавимся от него, то…

– Носитель умрет.

Невидимая сила давила на нее, тошнотворный груз, ощущение, будто она попала в огромную центрифугу и ее крутит, бросает из стороны в сторону и отжимает – все одновременно.

Что, если пытаясь вылечить Тима, она его убила? Что, если в действительности осталось лишь его тело, прикованное к кровати в гостевой спальне, а внутри него выжил только вирус? Что, если их больше никогда не получится разделить? Что, если урон, который вирус наносил человеческому телу, был настолько глубок, что после заражения те изменения, которым подвергалось тело, которые доходили даже до кода ДНК, становились необратимыми?

Дейв задергался у их ног.

Она ухаживала за Тимом уже пять месяцев. Но кто в это время присматривал за Дейвом? Никто. И все же он по-прежнему был не-мертв, пусть даже и не жив, в более или менее том же состоянии, что и Тим. Было еще столько всего, чего она не понимала об этом вирусе. Неизменным оставалось одно – то, в какой ужас он ее повергал. Ей надо было сосредоточиться.

– Он приходит в себя, – заметила она. – Мы должны вколоть ему еще одну дозу и переместить куда-то, где можно будет снять ошейник и устроить его поудобнее.

– Палата в подвале, – сказал Лундин, отступив на шаг от Дейва.

Он глядел на Кесту с подозрением. Казалось, она в точности знала, что делать в каждую секунду. Она не боялась зомби и даже, похоже, чувствовала себя расслабленно рядом с ним.

Повернувшись к двум охранникам, Лундин дал указания:

– Ребята, у нас койки внизу оснащены фиксирующими ремнями. Давайте перенесем пациента… э-э-э… Дейва отсюда побыстрее. Шелли, можете, пожалуйста…

Он собирался попросить ее снова ввести успокоительное, но увидел, что она уже стоит на коленях, шприц пуст, а мышцы Дейва потихоньку расслабляются.

– У некоторых из них крайне высокая устойчивость к… – начала было она, но остановилась, надеясь, что никто не спросит ее, что она имела в виду под «ними».

Кук охнула, приседая рядом с ней и бормоча что-то себе под нос.

– Не обращай внимания, я просто подумала…

Ей не нужно было заканчивать фразу. Когда Кеста вытащила иглу из плеча Дейва, Кук сунула руку в перчатке во внутренний карман его пиджака.

– Смотрите! – воскликнула она, радостно размахивая добычей перед Лундином и Дадли. – Портмоне!

– Как это он его не потерял за все это время? – удивилась Кеста, избавляясь от использованного шприца.

– Давайте заглянем. Что скажете? – Кук уже раскрыла гладкую кожаную обложку на две половинки. Ее пальцы пробежались по отделениям. Она обнаружила водительское удостоверение и ахнула. – Нашего Дейва на самом деле зовут Джаспер Армстронг, – сообщила она, по очереди показывая каждому из присутствующих права, – родился в шестьдесят восьмом… Получается, сколько ему?

– Пятьдесят пять, – ответил Дадли и взял удостоверение из рук Кук, поднося его к свету. – Он живет в Элтеме.

Вся четверка застыла в тишине. Кук уставилась на Дейва – вернее, теперь уже Джаспера, – который начал хрипеть.

– Теперь мы знаем, кто он.

– Да, мы знаем, кто он. – Лундин приблизился к спящему зомби и опасливо толкнул его носком ботинка.

– Мы сможем оповестить его родственников, – сказала Кеста. – Мне начать звонить в соответствующие службы?

Никто не взглянул на нее. Все сосредоточились на «Дейве». Его грудь поднималась и опадала, глаза были широко распахнуты, и он источал все тот же едкий запах.

– Мы должны сообщить его родственникам, – повторила она.

– Вы ничего подобного не сделаете, – отчеканил Лундин.

– Прошу прощения?

– Он теперь наш. Никто не знает, кто он. Никто не ждет вашего звонка. – Он подошел к ней. – Никто не ждет, что он вернется домой.

Кеста сделала шаг назад. Она посмотрела сначала на Кук, потом на Дадли в поисках поддержки, но они избегали ее взгляда, делая вид, что они очень заняты наблюдением за спящим существом.

– Вы серьезно? Мы не сообщим его семье, друзьям – кто бы, черт возьми, ни скучал по нему, – что он жив и…

– Но он же не жив, так? – При этих словах Лундин улыбнулся, будто был доволен своим доводом. – Он отсутствовал бог знает сколько месяцев. Те, кто грустил по нему, давным-давно сдались, и…

– Они никогда не сдадутся.

– Даже если этого еще не произошло, они не заходят видеть его таким. Подумайте об этом трезво, Кеста. Он же не может прийти домой и повести детей в парк, так? Он должен остаться здесь. Так какой нам смысл возиться с бюрократией, со всеми формальностями, разбираться с полоумной супругой, которая выплачет все глаза и будет умолять нас не тестировать на нем никакие препараты, пускай от этого зависит жизнь всего рода человеческого, – и все из-за того, что она станет цепляться за безумную идею, будто мы и в самом деле сможем отправить его домой. С чем? С мешком чертовых подгузников для взрослых и ортезом для лодыжки?

– Но его семья должна знать, что его нашли.

– Кеста, дорогая, разве в этом будет какой-то прок? – Кук присела рядом с «Дейвом», опершись рукой ему на живот для равновесия.

– Уж кто-то, а ты не можешь искренне с ним соглашаться! – крикнула Кеста, ткнув большим пальцем в сторону Лундина.

– Кеста, милая…

– Не смей меня опекать, Джун. Господи, поверить не могу! Вы трое сговорились сохранить существование этого бедного человека в секрете от его семьи? – Кеста метнула на каждого из них обвиняющий взгляд. – Джун, пожалуйста, а что, если бы это был Родни? Ты бы не захотела знать, что он жив?

Кук поднялась.

– Нет, – покачала головой она. – Не думаю, что захотела бы. Только не так. Я бы не захотела видеть его таким.

– Но это неэтично! У нас есть моральное обязательство – сообщить его семье, что он найден!

– Полагаю, с точки зрения морали мы в серой зоне, – заметил Дадли. Он вытаскивал одну за одной карточки из кошелька мужчины, осматривал и бросал на пол. Затем неприятная улыбка исказила его лицо. – Но с точки зрения закона… похоже, я только что нашел для нас карточку «Выход из тюрьмы».

Остальные столпились вокруг него.

– Он донор органов, – объяснил Дадли.

– Ну, это все решает, – кивнул Лундин, взял карточку донора из рук Дадли двумя пальцами и пихнул ее в карман своего лабораторного халата. – Думаю, мы все согласимся, что он бы этого хотел: принести себя в жертву. Во имя науки.

– Лундин, это же живой человек! – вспыхнула Кеста.

– Ну, это спорно, – усмехнулся он, – и вообще, не стоит забивать себе голову такими пустяками, как согласие, когда в стране объявлено чрезвычайное положение.

– Он еще не умер! – сказала Кеста.

– Но он уже и не жив, – возразил Лундин. – Для меня этого более чем достаточно.