– Да, я понимаю, – услышала она свой голос, уже в третий раз повторяющий эти слова в то субботнее утро, пока она вышагивала туда-сюда по гостиной. Ее снова переключили в режим ожидания, заиграла мелодия, которая, по ее мнению, могла бы довести до убийства даже самого терпеливого человека, если бы вынудили слушать этот монотонный гул из недр телефонной трубки до бесконечности. Она подумывала переключиться на громкую связь, но это всегда вызывало у нее тревогу: а что, если человек на другом конце линии не услышит ее и она потратит время впустую, наказанная за свой слишком тихий голос. Держа телефон с льющейся из него попсой в дюйме от лица, она провела свободной рукой по задней стороне дивана.

Она вспомнила, как сидела здесь, на самом верху, и ее ноги упирались в диванные подушки, а Тим придерживал ее за лодыжки, чтобы она не упала. Наступил Новый год, и они были изрядно навеселе; их родителям пришлось провести целых четыре дня в спартанских условиях в новой, почти необставленной квартире своих детей, потому что Тим решил, что им стоит разделить тяготы такой жизни. Лучше б все остановились в уютном отеле за углом – такой вариант предпочла бы Кеста, – но у Тима имелось свое идеализированное представление о том, что предполагает собой празднование, и он навязывал его всем, неважно, сколько неудобств ему это доставит. Он купил спальные мешки в походном магазине и дополнительные подушки, но даже не подумал о том, что у четырех пожилых людей могут быть проблемы с опорно-двигательным аппаратом.

– Давай лучше в следующем году куда-нибудь уедем, – говорил он каждый Новый год, но они никогда не уезжали.

Кеста вспомнила тепло и удовлетворение, пусть небольшое, но глубокое, от той ночи семь лет назад, когда она сидела на спинке дивана рядом со своим мужем-трудоголиком и он массировал ей стопы, а их семьи постепенно налаживали отношения. Это был последний раз, когда они все собрались вместе – Тим со своими родителями и Кеста – со своими. Семь лет спустя, кроме нее, никого не осталось.

– Вы готовы подождать еще, миссис Шелли? – прервал ее мысли мужской голос, и музыка снова заиграла, не дав ей возможности попросить его не ставить ее снова на удержание. Она присела на подлокотник дивана и заметила бордовое пятно размером с пятипенсовую монетку на канте одной из кремовых подушек. Она знала, что это красное вино, но не могла вспомнить, когда и как пролила его. Мужской голос вернулся, чтобы перечислить все возможные причины, по которым он никак не мог ей помочь. Время, которое она провисела на линии, казалось, не налагало на него никаких обязательств. Кеста перевернула подушку, чтобы спрятать пятно, и швырнула телефон на другой край дивана.

Она поняла: это становится проблемой. Она держит людей на расстоянии. Не просит о помощи тех, кто мог бы ее оказать. Она допустила, чтобы многие дружеские связи растаяли со временем, потому что она не считала их важными. Дружба, как ей казалось, забирает у тебя слишком много – времени, терпения, – засоряет место в голове банальными глупостями, которые казались ей несущественной болтовней. Когда в мире существовало более двухсот типов рака, который не умели лечить, как можно было посвящать себя решению чужой пассивно-агрессивной офисной дилеммы, последствия которой, как ни крути, не являлись фатальными?

– Дружба как растение; нужно часто ее поливать, – обычно говаривал Тим, и, хотя Кеста знала, что он прав, ей все равно такие связи казались заискиванием.

– Похоже, у меня нет лейки, – отвечала она, – но это не объясняет, как тебе удалось выжить в таких враждебных условиях.

– Ну что же, можно было бы сказать, что я самый живучий кактус, известный человеку, но на самом деле так вышло потому, что ты отдаешь мне всю свою воду, все свое время. Я почти тону. Не бойся делиться хотя бы каплей с другими людьми. Обещаю, я не засохну и не умру.

Кеста решила найти кого-нибудь, кому она могла позвонить. Ей необходимо было связаться с кем-то, кто знал больше о БТВ, чем она. Ей надо было рискнуть. Она потратила все утро, обзванивая бесчисленные больницы при университетах и исследовательские центры, спрашивая у всех, кто был готов ее выслушать, что они знают о заболеваниях рептилий.

Две декады преданного служения науке, а у нее так и не появилось полезных контактов – друга или хотя бы знакомого, который мог бы пролить свет на интересующий ее вопрос, пораскинуть вместе с ней мозгами, поделиться идеями.

За эти годы ей приходилось присутствовать на множестве симпозиумов, медицинских конференций в разных уголках страны и однажды даже в Гонконге, но, похоже, все это ничего не стоило, поскольку она не смогла поддерживать отношения ни с одним человеком из тех, с кем там познакомилась.

Несмотря на все усилия Тима пробудить в ней хоть каплю интереса к налаживанию контактов, Кеста оставалась непреклонной. Она видела своих менее проницательных коллег, которые продвигались по карьерной лестнице только потому, что им кто-то задолжал услугу, которую они могли попросить вернуть, или потому, что у них были подходящие знакомства в нужных местах. Кесту же посадили в самой тенистой части сада, позади всех жадных до солнца подсолнухов. И она не предпринимала вообще никаких попыток поддерживать с кем-то связь.

Она отважилась выйти в коридор и поискать адресную книгу, спрятанную где-то в приставном столике. Однако вместо нее она обнаружила фотоальбом в кожаном переплете, не свадебный, а тот, что остался с тех времен, когда люди еще озадачивались печатью фотографий с пленки. Она замерла, прислушиваясь к движениям Тима, – дверь в его комнату была распахнута настежь. Изнутри доносилось что-то похожее на храп, затем – шуршание конечностей по хлопковым простыням. Она жила и боялась, что в один день прислушается к его дыханию и поймет, что оно остановилось. Она вошла в его комнату и опустилась на стул рядом с ним.

– Нф-ф-ф, – выдавил он, пальцы прикованной руки шевельнулись в приветственном жесте.

– Смотри, что я нашла, – сказала она. – Подумала, может, посмотрим вместе?

Фотографии печатал Тим, но именно Кеста раскладывала их ровными рядами, распрямляла и сортировала в хронологическом порядке. В альбоме находились снимки, сделанные в первые пять лет их отношений. Она тут же поняла это по аккуратной надписи, выведенной ее рукой на первой странице альбома.

«Вечера в Лондоне, 2003»

Внутри были фотографии их двоих – вот они обнимаются в баре на Ковент-Гардене, а вот – в Фаррингдоне. Выцветшие свидетельства их самых первых ухаживаний: она робко смотрит в объектив, в неизменных черных свитерах и шарфах, натянутых выше, чем нужно, чтобы скрыть как можно большую часть лица. Тим на каждом фото сиял подобно солнцу: и в рубашках с широким воротом, и в водолазках, и в официальных костюмах с туфлями – единственный источник света.

– Я превращаюсь в Кук, – пробормотала она себе под нос, вдруг осознав, что ее жизнь сжалась до коллекции старых фотографий, на которых она делала все то, о чем практически позабыла. – Это женщина, с которой я работаю. Она тебе понравится, очень похожа на твою маму.

– Умф-фх-х.

Они никогда не просили других людей их снимать, если не считать ту знаменитую фотографию, запечатлевшую образование их пары, так что на большинстве снимков они вжимались друг в друга, их лица были размыты и сливались в единое целое, заполняя собой весь кадр. На некоторых они целовались: мягкий профиль их сомкнувшихся губ, эфемерная, переменчивая улыбка Тима, переходящая в ее собственную. Еще пара страниц, и на фотографиях стали пробиваться окружавшие их декорации.

– Неужели мы стали меньше очарованы друг другом, как по-твоему? – спросила она, залившись смехом. – Судя по всему, мы перешли на пейзажи? – Лососевые пляжи, церкви, пустынные и переполненные площади, мосты в сумерках и на рассвете, снимки, сделанные тайком в недрах музеев и галерей. – Помнишь эту поездку? – Она показала ему страницу и указала на фотографию. – А этого парня? – На снимке был мужчина в одних кислотно-оранжевых шортах; он поднял удочку высоко в воздух, будто только что покорил океан. – Он пытался продать нам лобстера, который был нам совсем не нужен, а затем мы догадались, что под лобстером он подразумевал кое-что совсем иное. Помнишь?

Свободной рукой Тим указал на рыбака. У Кесты появилась надежда, что он начал вспоминать. Впрочем, скорее всего, он просто повторял ее жесты, продираясь через оцепенение, вызванное седативными.

Они вдвоем в самолете, держатся за руки, на лицах ликование; дальше – катятся на задних сиденьях рикш, пьяные и взволнованные. Горы, заснеженные и нет, они в ярких свитерах, солнцезащитный крем размазан по щекам и носам толстым слоем, будто на картинах неороманистов. Столько смеха, запечатленного в вечности. На одном фото Кеста держит перед собой гигантского тунца, которого поймал кто-то другой, но Тим хотел заснять его, потому что рыба была практически размером с нее. Кеста вспомнила виды и звуки, но не тех мест, где они побывали, а скорее безграничной радости Тима, которую он выражал в любой точке мира, где бы ему ни довелось оказаться вместе с ней.

Кеста заметила, что к концу альбома на фотографиях осталась только она. Вот она в темно-синем костюме с юбкой, на шее оранжевый бейдж – будто дань уважения гавайцам, – показывает куда-то себе за спину, но сам предмет остается не в фокусе. Она была похожа на неприветливую стюардессу, которая показывает, где находятся выходы из самолета.

На следующем фото – в том же синем костюме, но снимок сделан издалека – Кеста была самой крошечной в очереди из примерно тридцати человек, у всех – бейджи с фотографиями, все показывают фотографу поднятые вверх большие пальцы. За ними – унылый параллелограмм административного здания.

Она не могла вспомнить, что это за место. «Больница? Отель?»

Конференц-центр. Конференц-центр во Флориде. Она была там только однажды, одна, ездила на симпозиум по бактериальным инфекциям. Теперь, когда воспоминание провалилось внутрь, как монетка в музыкальный автомат, в ее голове словно заиграла знакомая мелодия.

От следующей страницы с фотографиями у Кесты возникло странное ощущение, будто она смотрит на жизнь кого-то другого. Она едва узнавала себя, хотя это, бесспорно, была она, она в центре каждого кадра – прыскает от смеха, держит в руке плещущуюся в разные стороны огромную стеклянную кружку, ее крошечное тело обтягивает узкое платье в тонкую полоску, руки сияют розовым, обнаженные, хотя обычно эти места прикрывали удобные рукава.

И вдруг – вспышка, оборванный разговор, слух, который ходил среди незнакомцев – американцев, – что она пьет только «Гиннесс». Она не помнила, чтобы когда-то пила его до или после того, и все же вот она, с удовольствием хлещет его, тыча гигантской кружкой, которая кажется такой огромной в ее руках, в других людей на фотографии – мужчин в рубашках с проступившими пятнами пота, в женщин с идеально выпрямленными волосами и белоснежными зубами; они все, казалось, были очарованы ею, но она никого из них совершенно не помнила.

Кеста достаточно хорошо себя знала, чтобы понимать: даже тогда она легко могла бросить бесцеремонное замечание в безуспешной попытке пошутить, а затем из одного лишь упрямства придерживаться своих слов. Она догадалась, что в тот раз произошло именно это, потому ей и пришлось пить «Гиннесс» четыре вечера подряд.

Последние два снимка изображали Кесту с мужчиной. Он был высоким, даже выше Тима, крупным и мускулистым, телосложением напоминая амбарную дверь, а она была будто дополнительная дверка, пристроенная сбоку.

Джон из Америки.

Как она могла забыть о нем? Она знала его достаточно долго, и он был ее другом, не просто знакомым.

– Тим, какая фамилия была у Джона из Америки? В жизни не вспомню. Прошло столько лет!..

– Диэ-э-э-э…

– Не думаю, но моя память похожа на решето. – Она отправила ему воздушный поцелуй, и он снова издал этот звук: диэ-э-э-э.

– Хорошо, что ты у меня есть и помнишь то, чего не помню я! Может, Диллон? Как думаешь, его фамилия Диллон? Вроде нет.

Целая жизнь пролегла между ними, заполнила собой пространство между лицом мужчины на фото и ее реальностью – негативом, несчастьем, трагедией, работой, бесконечными незначительными раздражителями, стершими из ее памяти того, кого некогда она осмеливалась называть другом. И все же фамилию она так и не вспомнила. Просто Джон из Америки. Он то появлялся, то исчезал на несколько лет в самом начале их с Тимом отношений, целую жизнь назад. Затем, с течением времени, они пересекались все реже, и в итоге их отношения невольно угасли, как гаснет падающая звезда, которая в одну секунду была – и вот ее уже нет.

Он родился и вырос во Флориде, это она помнила. Еще – что он был ветеринаром, а не обычным врачом. Она открыла ноутбук и начала пролистывать бесконечные списки университетов, ветеринарных клиник и частных лабораторий, в которых мог бы работать Джон из Америки. Ничего. Она поискала списки колледжей и больниц при университетах и пошла по алфавиту, просматривая фотографии сотрудников в разделе «О нас» на каждом сайте.

В конце концов она наткнулась на страницу Технического института ветеринарной медицины в Тампе. Лицо, казалось, было похоже, хотя он сильно похудел и отрастил стильную короткую бородку. Она показала его фотографию на сайте Тиму. Джон из Америки оказался Джоном Диасом. Она написала ему лаконичное и, как она надеялась, достойное письмо.

«Дорогой Джон,

Я знаю, это моя вина, что мы перестали общаться. И я пойму, если ты проигнорируешь мое письмо.

Ты, должно быть, видел, что у нас произошло.

Можно попросить тебя о помощи?

Кеста (невысокая нелюдимая брюнетка, которую ты когда-то знал и которая, вполне вероятно, притворялась, что ей очень нравится «Гиннесс»)»

Она отправила письмо.

На секунду ей показалось, что он сразу ответил. Но нет, это сообщение он отправил ей несколько месяцев назад, в разгар вспышки вируса, да оно так и осталось непрочитанным. «Думаю о вас и передаю вам с Тимом привет. Мы молимся, чтобы вы прошли через это. Пожалуйста, позвоните, если мы можем вам чем-то помочь».

Тогда она не ответила. Она долгое время не проверяла почту после всего, что произошло. Джон тщетно пытался достучаться до нее. В другой реальности она видела, как они с Тимом садятся на последний самолет из Лондона до Майами и оказываются прямо в братских объятиях Джона. И переживают вспышку в полной безопасности. Она налила себе стакан воды и быстро его опрокинула, чтобы успокоиться. Было тяжело просить о помощи.

В письме был указан телефонный номер. Она позвонила.

– Джон? Джон, прости, что беспокою тебя. Это Кеста. Кеста Шелли.

– Ну приветик, Кружка-подружка.

Кеста вспыхнула от мягкого голоса Джона и внезапного упоминания прозвища, которое заработала в той поездке. Кружка-подружка – потому что при росте метр с кепкой она могла пить, как целый гарнизон в увольнении.

– Джон из Америки. – Его так прозвали, потому что в поездке участвовало два Джона. Второй был из Милтон-Кинса[23].

– Кеста, бог мой! Чем обязан такому удовольствию? Как ты? Прошла целая вечность! – Она услышала какой-то писк и как Джон говорит что-то, отведя телефон от губ.

– Прости, Джон, я не вовремя? Ой, черт, у вас сейчас должно быть очень рано.

На том конце линии голос Джона прозвучал напряженно:

– Ничего страшного. Просто моя малютка София – ранняя пташка.

– Господи боже, Джон!

– Ага, – сказал он, и его голос стал напряженным от усилия – он поднимал на руки ребенка. – Я отец нескольких дочерей, Кружка.

– Скольких?

– София – третья.

Как замечательно, что хоть чья-то жизнь осталась нормальной, полной обычных и оттого экстраординарных вещей.

Кеста услышала, как малышка гулит в трубку.

– Кеста, я так волновался. Когда ты мне не ответила…

– Тим… покинул нас.

– О, дорогая, мне очень, очень жаль!

За почти двадцать лет Джон из Америки так и не познакомился с Тимом. Все, что он знал о нем, – это отрывочная информация, которой с ним делилась Кеста по электронной почте, и письма эти были короткими и нечастыми, отправленными целую вечность назад. И все же соболезнования Джона прозвучали искреннее прочих. Возможно, потому, что у него самого было три малышки, потерю которых он даже представить себе не мог. Или потому, что он уже думал, что Кеста и Тим погибли, наблюдая, как зомби-вирус раздирает Лондон, город, в котором он никогда не бывал, на другом конце света, где женщина, которую он встречал лично лишь единожды, жила в кошмаре, а он ничем не мог ей помочь. Он уже оплакал ее смерть, так что сочувствие в его голосе было искренним.

Какое-то время они болтали обо всем и ни о чем одновременно, как делают старые добрые друзья. Они поделились друг с другом универсальными, но неизбежными новостями, которые сблизили их еще больше – о смерти родителей, о жизни в большом городе, о траектории развития их карьер – бегло проходясь по самым ярким и самым незаметным моментам обычного человеческого существования, подсознательно чувствуя, что собеседник поймет и разочарования, и радости, и давление, и тревоги, что несут с собой года. Судя по всему, никто их них так и не научился жить эту жизнь. Никто из них не мог утверждать, что способен перехитрить ее, противостоять ее попыткам застать тебя врасплох. Через некоторое время разговор сошел на нет, и тишину разбавлял единственный звук – счастливое бормотание ребенка Джона.

– Кеста, – наконец нарушил молчание он, – должна быть какая-то причина, почему ты позвонила мне ни с того ни с сего.

Как могла она объяснить ему все так, чтобы он понял? Так, чтобы она не выглядела черствой, алчной, безумной? Как осветить только одну сторону правды, а не всю чудовищную историю? Как она вообще научилась так запросто вычеркивать Тима из своей жизни, притворяясь, что он был мертв для всего мира, когда на самом деле он был всего в двух шагах от нее, прикованный и одурманенный? Она лгала, потому что не могла иначе, у нее не было другого выхода. Как только появится вариант получше, она тут же перестанет.

Ей требовалась помощь Джона, и Джону тоже понадобится что-то взамен. Крупица правды, чтобы он поверил ей, рискнул ради нее, пожертвовал тем, что ей было необходимо. Крошечный кусочек правды. Она будет честна, но не по поводу Тима, а по поводу работы. Если сыграть на альтруизме Джона, ему будет легче разделить этот секрет.

– Я работаю в проекте «Рассвет».

Ей пришлось повторить фразу дважды, прежде чем он переварил эту новость. Софи продолжала гулить.

– Черт, Кеста, ты серьезно? Разве тебе можно мне об этом говорить?

– Разумеется, нельзя, Джон, но у меня нет выбора. Я доверяю тебе. Здесь все непросто, и мне очень нужно ускорить нашу работу. У меня появилась теория, и я хочу, чтобы ты помог мне ее доказать.

На фоне тягучего хихиканья ребенка Кеста услышала, как Джон что-то бормочет, подбирая слова.

– Ты говорил, что по-прежнему работаешь ветеринаром?

– Да, то есть я больше преподаю, меньше занимаюсь практикой, но…

– Ты много знаешь о рептилиях, Джон?

– У нас во Флориде полно удавов. Это не моя специальность, но у нас в институте работает большой департамент, занимающийся вопросами здоровья рептилий. Кеста, почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Потому что мне нужно узнать все, что только можно, о змеях. В частности, о болезни телец включений.

На линии повисла мертвая тишина.

– Джон?

– Кеста, прошу, пожалуйста, не говори мне того, что, как мне кажется, ты собираешься сказать. Такое даже представить невозможно. Инфекция со стопроцентной летальностью среди змей, от которой нет ни лекарства, ни какого-либо рода лечения?..

– Она перескочила со змей на людей. – Кеста понимала последствия разглашения этой информации. – Слушай, мы здесь в информационной блокаде. Мы подписали соглашения о неразглашении. Нам запрещено просить о помощи со стороны. Но… это слишком важно, слишком серьезно. У меня ужасное предчувствие: я думаю, что они попытаются скрыть информацию о вирусе. Будут стараться замалчивать ее так долго, как только смогут.

– Я их понимаю, – вздохнул Джон. – Это изменит все. Но международное сообщество должно знать правду. Предупрежден – значит вооружен. Кеста, ты же знаешь, я помогу тебе. Но я не смогу долго держать это в секрете. Мне придется рассказать кому-то, что ты проводишь исследования, связанные с БТВ. Для нас ставки чертовски высоки; здесь, в США, намного больше змей, чем у вас в Великобритании. Ты знаешь…

– Только пока не спрашивай меня про антигенный видовой сдвиг и прочее. – Она села за обеденный стол перед ноутбуком. – У меня есть только это предчувствие насчет БТВ, основанное на гистологических образцах, с которыми я работаю, и на информации из одной старой книги, которая мне попалась. Конечно, я могу ошибаться.

Она глянула через коридор в сторону комнаты Тима и задумалась, не закрыть ли ей дверь.

– Идеальное сочетание нескольких факторов в организме пациента. Может быть, есть промежуточные виды, из-за которых болезнь перешла на людей. Мы пока не знаем. Джон, я хочу кое-что отправить тебе письмом. Получить твое экспертное мнение, – прошептала она.

– Бога ради, ничего мне не отправляй, – попросил он, – не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Клара знает, как высылать зашифрованные файлы. Дай мне минутку, я разбужу ее…

– Джон, я не хочу тебя утруждать.

– Никаких проблем, повиси секунду. Давай-ка, Софи, пойдем к мамочке, надо помочь тете Кесте.

Кеста терпеливо ждала, пока Джон вернется к телефону. Она слышала шум на заднем плане, затем голос женщины – она никогда не встречалась с Кларой, женой Джона, но услышала, как та вскрикнула. Потом – как Джон успокаивает ее, а затем – как они решительно разговаривают, пытаясь вместе что-то придумать. Приглушенный треск – и Джон снова взял трубку.

– Кеста, Клара входит на защищенный сайт. Я продиктую тебе адрес, вбей его в браузере.

Кеста понимала: пути назад нет. Она нарушила протокол, потому что посчитала, что у нее нет выбора, она прорезала завесу секретности, окутывавшую проект «Рассвет». Прошло полчаса, и по истечении этого времени Кеста отправила двадцать JPEG-файлов – микроснимков мазков крови Тима, а также Мози и еще одного безымянного донора тканей, с тревожными фиолетовыми пятнами, помогающими лучше различить детали. Ее пальцы метались по клавиатуре, стуча по клавишам так, словно она набирала какую-то бессмыслицу. Кеста дрожала и не переставая сомневалась, но в конце концов приняла, что, если она хочет помочь Тиму, ей придется сперва самой принять помощь. Она была в отчаянии. Все то время, что она работала, Джон оставался с ней на связи, отойдя лишь ненадолго, чтобы покормить вновь проснувшегося ребенка. Клара помогала ей с файлами, давая где-то на заднем фоне четкие указания, которые Джон аккуратно повторял в трубку, проверяя, все ли Кеста поняла.

Она слышала их бормотание, когда они передавали друг другу старомодную телефонную трубку.

– Я оставлю тебя с Джоном, – произнесла Клара. – Я знаю, он сделает все возможное, чтобы тебе помочь. И, Кеста… – В ее голосе слышались слезы. – Я очень соболезную твоей утрате. Сегодня я помолюсь за Тима.

– Спасибо, – поблагодарила ее Кеста и зажала рот ладонью, чтобы не расплакаться. Она услышала размеренные удаляющиеся шаги, дверь закрылась, и Джон прочистил горло:

– Кеста, ты уверена, что эти образцы принадлежат не змеям, так?

– Да, это эпителий и образцы крови людей, обратившихся в зомби, – ответила она, – часть взята у пациентов в начале эпидемии, остальные – у тех, кого заразили под конец. А что? – Она расслышала, как Джон выругался себе под нос.

– Господи боже. – Он резко присвистнул – пронзительное крещендо, взмывающее ввысь, а затем резко падающее вниз, словно сброшенная бомба.

– Я права, Джон?

– Это болезнь телец включений. Я в этом уверен, Кружка. Самая заразная из известных человеку змеиных болезней стала зоонозной. Она перескочила на нас.