Наступила пятница. Накануне Кеста заработалась допоздна, не желая оставлять свою пушистую подопечную на кого-то другого. Если бы ей не нужно было заботиться о Тиме, она бы попросилась переночевать в лаборатории, чтобы как следует приглядеть за Лив. Но Тим требовал ее внимания. И Дадли, учитывая ее склонность взваливать на себя слишком много ответственности, настоял на том, чтобы она отправилась домой.

Ей удалось урвать несколько часов сна. Она не выпила ни капли алкоголя. И этим прохладным пятничным утром Кеста чувствовала себя почти отдохнувшей, хотя исходное ее состояние было очень посредственное. Это был ее первый настоящий выходной с момента присоединения к проекту «Рассвет»: вдалеке от лаборатории, от профессора Лундина, оказавшись на улице при свете дня, можно было глубоко вдыхать свежий воздух, а не пары́ формальдегида – и это бодрило.

Обычная женщина провела бы свой законный выходной за поздним завтраком со старой подругой. Но только не Кеста. Ей надо было поработать. Она планировала провести день в библиотеке, изучая информацию о животных патогенах, а затем отправиться на ужин к Кук, чтобы обсудить то, что удастся найти.

Чем больше Джесс умоляла ее о встрече или хотя бы об обычном телефонном разговоре, тем больше Кесте хотелось изолироваться от нее. Лгать Кук было проще, а вот с Джесс, которая знала ее слишком хорошо, она чувствовала себя подопытной, загнанной в угол. У нее не было сил все время притворяться, но с Джесс ей приходилось играть свою роль почти безостановочно. Чем дольше она избегала Джесс, тем более виноватой она себя чувствовала. Жестокий и порочный круг, отчасти даже отдающий мазохизмом.

А с Кук было легче еще и потому, что у них было больше общего: вещей, которых Джесс не могла понять, например невыносимая физическая боль, основанная на скорби по мертвым мужьям, хоть один из них и был более мертв, чем другой. Кеста остановилась и прислонилась к стене библиотеки, чтобы допить кофе. Она подняла лицо к солнцу. Хоть какое-то нормальное ощущение. Это было даже приятно.

В библиотеке было темно и пахло не химикатами, а уходящим временем. От полок исходили запахи замасленной кожи, пыльного пергамента и животного клея. Воздух между ними был мутноватым, словно в нем плавали частички кожи с кончиков пальцев тех тысяч читателей, которые побывали здесь на протяжении ста лет. Столы тянулись подобно секционным столам в морге, слабо освещаемые зелеными лампами, в свете которых одинокие читатели склонялись над книгами, больше напоминавшими забальзамированные останки, чем переплетенные листы бумаги. «Патология», «Гистология», «Биология», «Инфекционные заболевания» – гласили таблички на краю каждого стеллажа. Кеста прошла вглубь библиотеки, двигаясь мимо антикварных томов, бесценных экземпляров, разложенных, как лабораторные образцы, в стеклянных витринах: смотреть можно, трогать нельзя. Первые издания, средневековые тексты о кровопускании, о моровой язве.

Библиотека являла собой памятник твердости человеческого разума. Она рассказывала историю научных приключений. И одновременно служила скорбным напоминанием о том, через что прошел род человеческий с тех пор, как первый пещерный человек подцепил простуду и умер от нее, и неважно, когда именно это произошло.

Оказавшись по другую сторону истории, Кеста вошла в огромное помещение, разделенное по географическому принципу, – там стояли книги, посвященные болезням Европы, обеих Америк, Индийского океана. Наконец, она обнаружила – куда меньше ожидаемого – раздел с болезнями Мадагаскара. Кеста решила пойти по порядку.

Африканский клещевой сыпной тиф, Rickettsia africae. Множество неровных фиолетовых кругов, одиночных, но иногда и пересекающихся. Гистологические образцы ничем не примечательны, и им больше шестидесяти лет. Она перевернула страницу и увидела фотографии гноящихся укусов величиной с монету на детских ногах; руки взрослого натягивали кожу, чтобы фотографу было удобнее снимать. Были и другие снимки: они демонстрировали клещей, уютно угнездившихся в трещинах в копытах животных.

Бубонная чума – маленькие насекомые, окрашенные в розовый и синий, некоторые – почти круглые, другие – вытянутые и неровные, с ножками, торчащими по бокам, напоминающие флуоресцентных мокриц.

Денге, лихорадка, которая распространяется через укус. «Дело всегда в укусе, – подумала она. – В них есть что-то чудовищно интимное – поцелуй смерти, даже если у целующего тебя существа шесть глаз и крылья».

Далее – хантавирус, распространяемый буйными грызунами, которые кусают всех, кто попадает в их поле зрения. Хантавирус также может передаваться воздушно-капельным путем, так что есть риск заразиться, если вдохнуть их экскременты или мочу. «Серьезно?– подумала Кеста. – Кто будет нюхать мышиное дерьмо, а главное – чего ради?»

Ни один из человеческих гистологических срезов не был похож на собранные ею образцы зомби-клеток. Она несколько часов листала бесчисленное число томов, и все впустую. Кеста уже собиралась подойти к стойке и спросить совета у библиотекаря, когда что-то в отдалении привлекло ее внимание. Книга по ветеринарной патологии. Изучение заболеваний и вирусов у животных. Стоило взглянуть.

В самом темном помещении библиотеки лишь тонкие полоски света пробивались сквозь два узких горизонтальных окна под самым потолком. По обеим сторонам круглого стола из красного дерева стояли два кожаных стула. Кеста ощупала стол в поисках выключателя, щелкнула им, и зеленая лампа озарила поверхность столешницы, превратив ее в изумрудный пруд. Кеста заметила, что здесь в воздухе плавает особенно много пыли, так много, что она закашлялась. Она задалась вопросом, открывали здесь когда-нибудь окна или нет. Стеллажи в этой комнате были похожи на бройлерных кур в клетках: они стояли очень плотно, без воздуха, света и тепла. Она вытащила первую попавшуюся книгу и уселась на стул, наблюдая, как ее руки окрашиваются в зеленый, а затем снова в серо-розовый в свете лампы. Она сидела за карточным столом, охотясь за своим «тузом пик», словно крупье, пытающийся провернуть фокус, не имея всех карт на руках.

Она читала названия вирусов и инфекций, о которых прежде никогда не слышала. Африканская чума лошадей, оспа верблюдов, легочная аденокарцинома овец. Впрочем, попадались и старые знакомые: ящур, поражающие овец и коз ретровирусы, вирус Западного Нила, болезнь Лайма. Целый перечень всякой дряни, резво перекидывающейся с прочих млекопитающих на людей с тех самых пор, как мы стали жить бок о бок.

За десять тысяч лет, что прошли с того времени, как человек стал разводить животных в Плодородном полумесяце, он привел их на землю, которую возделывал, в сад, о котором заботился, одомашнил их. И наконец он принес питомцев в дом, который делил со своими детьми, и даже в постель, где возлегал со своей женой. И эта близость между видами породила множество заболеваний.

Маркус Варро называл их – бактерии и вирусы, незаметно передававшиеся человеку, – «невидимыми существами», а было это в первом веке, когда ни у кого ни на что не было ответа. Позже, более тысячелетия спустя, когда был изобретен микроскоп, то, что обнаружилось под увеличительным стеклом, назвали «микроскопическим животным миром».

Прошли столетия, прежде чем мир понял, что все эти миазмы не возникали по волшебству, сами по себе, из ниоткуда. Кеста подумала, что было истрачено невероятно много времени и написано множество книг, судя по заполненности этой комнаты, чтобы мы на самом деле поняли, на что смотрим.

По громкой связи глухо прозвучало сообщение о том, что библиотека скоро закрывается. Кеста провела здесь несколько часов и прикинула, сколько книг ей разрешат взять за один раз, жалея, что не прикатила с собой сумку на колесах или чемодан, чтобы забрать домой их все. Она уже собиралась приступить к составлению списка, как вдруг с дальнего конца комнаты на нее уставился мертвенно-бледный желтый глаз. Книга стояла в самом конце полки и была повернута обложкой вперед, словно портрет. Глаз пристально наблюдал за ней. Зрачок – вертикальная щель – прорезал желтую радужку, что говорило о ночном образе жизни существа. Заглавие книги было вытеснено на обложке и переливалось, как чешуя, которая поблескивала даже в полумраке.

«Полный справочник по заболеваниям рептилий».

Кеста сняла книгу с полки и разложила перед собой на столе, будто широко расправившую крылья бабочку на витрине. Она перелистывала страницу за страницей, изучая странные и почти сверхъестественные недуги.

Хламидиоз у крокодилов. Респираторные заболевания у черепах – к каждому разделу прилагались всевозможные гистологические снимки разноцветных образцов. И вдруг она увидела то, что сразу узнала.

Маленькие лиловые желейные бобы. И рядом – кремовая змея, стянутая в невероятный узел. «Болезнь телец включений» – гласил заголовок. Заболевание, которое встречается исключительно у змей, в частности у обыкновенных удавов. Кеста переворачивала страницы туда-сюда, рассматривая клеточную структуру, а затем скрученную змею с желтыми глазами. Затем она прочитала то, отчего у нее перехватило дыхание.

«У людей пока не обнаружено».

* * *

– Я уж думала, ты до меня не доберешься, – усмехнулась Кук, стоя в прихожей с вытянутыми руками, готовая принять потертую кожанку Кесты. Несмотря на то что обе женщины были миниатюрными, они заполнили все пространство у входной двери. – Боялась, что ты передумала.

– Я с нетерпением ждала этого вечера, – ответила Кеста, выбираясь из куртки. Кук помогала ей, тянула за рукава.

Тут Кук пораженно ахнула:

– Господи божечки, милая, да от тебя же совсем ничего не осталось! – воскликнула она, ткнула пальцем в ребра Кесты и не нащупала там никакой амортизации в виде плоти, а одну лишь кость. Она снова ахнула, на этот раз с жалостью, и мягко развернула Кесту, чтобы они обе могли взглянуть на ее усохшую фигурку в узком зеркале у двери.

Кесту окатил стыд. Ей показалось, что она покраснела, но лицо ее осталось таким же бледным. Стоя рядом с Кук, которая вся была мягкой, переливающейся драгоценностями, напоминающей сорочье гнездо, под резким светом потолочной лампы коридора Кеста вдруг заметила, каким заостренным и болезненно-землистым стало ее осунувшееся лицо. Оно напоминало вырезанную тыкву. На щеках, словно шрамы от дуэли, залегли темные треугольные пятна.

– Вот как выглядит разбитое сердце, – заключила Кук, растирая руки Кесты и положив подбородок на ее плечо. Кеста выдавила улыбку. Она насколько могла потянула вниз рукава футболки, скрыть синяки.

– Как ты провела время в библиотеке? – поинтересовалась Кук, отходя, чтобы повесить куртку Кесты.

– Было очень… интересно, – выдавила она. – Мне есть что тебе показать.

– Как только ты что-нибудь съешь, – отозвалась Кук из другой комнаты.

Поджидая хозяйку, Кеста огляделась и заметила, что ее окружают стены, почти полностью покрытые преимущественно черно-белыми фотографиями, на которых были изображены гораздо более молодая Кук и красивый мужчина с усами, которые от десятилетия к десятилетию то удлинялись, то укорачивались.

– Это мой Родни, – любезно сообщила Кук, как обычно делают вдовы, уловив напряжение собеседника, но все же желая призвать дух покойного и представить его незнакомцам. Кеста почувствовала, как вспыхнула от неловкости. Она пробежала взглядом по стене. Фотографии были вставлены в серебряные рамки разных размеров и расположены особым образом: где-то висели одиночные снимки, сделанные на Polaroid, какие-то были выставлены в многооконных паспарту в одной большой рамке, где-то они были собраны в коллажи – это если фотографии имели большое значение, но их качество и размеры оставляли желать лучшего. Кук как будто объединяла воспоминания, чтобы не забыть, что все это с ней действительно когда-то произошло.

Вот запечатлен день бракосочетания: Кук с супругом выходят из поблекшей церкви, и шафер с зажатой в зубах сигаретой осыпает их тучами конфетти цвета сепии. Раньше на свадьбах как будто специально устраивали пожароопасные ситуации. На другом снимке они гордо стоят по обеим сторонам спортивной машины, которая кажется слишком низкой и маленькой, чтобы вместить их, и, возможно, вовсе им не принадлежит. Кук в купальнике с крупным принтом, стройная, загорелая кожа поблескивает; Родни в пугающе коротких шортах, заросший, смеющийся, глядит на Кук, будто она его подарочек, и большие руки тянутся, словно пытаясь прикоснуться к ней. Примитивные, выжженные солнцем оранжевые и янтарные тона семидесятых сменяются лаконично выверенными монохромными снимками из шестидесятых. Вот фото, где они оба держат высокие бокалы с шампанским, Родни одет кем-то вроде кюре, куртка застегнута на пуговицы до самой шеи, очки в роговой оправе, темно-коричневая трубка опасно свисает с губ; и Кук – или, точнее, Джун, – в коротком черном платье-пальто из винила, волосы взбиты в невероятную конструкцию, приоткрытые губы покрыты розовой помадой, сережки-люстры запечатлены в движении, лакированные сапоги до колен, как при высадке на Луну. Кюре и девушка легкого поведения. Родни и Джун Кук. Робкая, многообещающая и так не вовремя прервавшаяся жизнь.

Кеста ощутила, как ее собственное горе собирается в твердый комок в горле. Джун и Родни – это она и Тим из другой эпохи, живущие ту же жизнь, любящие друг друга точно так же, с наслаждением испытывавшие все те же человеческие переживания. Пусть одежда, обстановка, погода были другими, но любовь в сердце каждого снимка была та же. Как на снимке, сделанном в тот вечер, когда она встретила Тима. Вечная любовь, для запечатления которой требовалось завесить всю стену бесконечными снимками.

– Родди обожал костюмированные вечеринки.

Кеста обернулась и увидела, что Кук уже не здесь. Она мысленно перенеслась на вечеринку в тысяча девятьсот семьдесят шестом, к своему мужу, в фото, сделанное на заре их брака. Затем волна реальности смыла этот образ, а вместе с ним и улыбку с лица Кук. Уголки рта ее опустились, и она вздохнула, но не с сожалением, а как человек, который умеет притворяться, тем вздохом, что помогает справиться с эмоциями и не дает пролиться новым слезам, ибо ты уже выплакала все, что было. Вздохом, который собирает тебя воедино с каждым новым вдохом.

– Доктор Кэринг сказал мне, что ты любишь выпить, так что у меня найдется парочка банок коктейля в холодильнике. – Кук прошла на кухню, и Кеста последовала за ней. – Что именно ты хотела мне показать?

Кеста тяжело опустила сумку, полную книг, на обеденный стол и вытащила ту самую, со змеиным глазом на обложке. Она открыла ее на странице с фиолетовыми включениями, переломила корешок и распластала книгу на столе, показывая ее Кук; так кошка, возвращаясь домой, приносит мамочке дар в виде только что убитой мыши.

– Я больше не пью в одиночестве, потом похмелье на несколько дней. Как по мне, всему виной менопауза. – Кук взяла банку с чем-то бледно-зеленым: какая-то разновидность готового «Мохито», и дернула за кольцо. – Добавить льда, дорогая? – уточнила она у Кесты, будто лед мог хоть как-то улучшить напиток, который за шесть месяцев до того приготовила машина и который полагалось пить свежесмешанным.

– Да, пожалуй, не откажусь, – кивнула Кеста.

Кук с трудом справилась с обилием пены, которая взмыла в стакане при соприкосновении жидкости со льдом. Затем передала пенящийся и шипящий напиток Кесте.

– Это то, о чем я думаю? – спросила она, протирая очки рукавом своего свитера, затем склонилась к столу, чтобы изучить гистологический образец на фото.

– Болезнь телец включений, – ответила Кеста, осторожно отпивая «Мохито». Коктейль оказался не таким ужасным, как она ожидала. Вероятно, ее запросы постепенно становились скромнее.

– Знаешь, в семидесятых об этом трубили на каждом углу, – сообщила Кук, переворачивая страницы и водя длинным розовым ногтем по отдельным строчкам. – Люди были буквально одержимы. В основном из-за страшных симптомов у зараженных змей. Их закручивало в штопор, поскольку мышцы сокращались сами по себе. И эта дрянь была ужасно заразной. На протяжении нескольких лет научная пресса была переполнена новостями о ней. Мой Родни всегда ненавидел змей.

– Включения такие же, как в наших зомби-образцах, – произнесла Кеста, обводя указательным пальцем с обкусанным до мяса ногтем фиолетовые овалы, свидетельствовавшие об инфицировании.

– Ты же знаешь, что лекарства по сей день не существует, так? И что вирус никогда не перекидывался с рептилий на другие виды?

– Джун, кажется, теперь перекинулся.

Они вдвоем принялись изучать книгу прямо на обеденном столе в кухне. Стол был слишком огромным для этого помещения: его перевезли из дома, в котором Джун и Родни жили раньше. Кук рассказывала Кесте об истерии в научном сообществе, которой она стала свидетельницей, когда была моложе, о «змеиной лихорадке», как называли БТВ. Она припомнила вспышки в Европе, только не могла сказать, где именно: змей туда завозили как экзотических питомцев. Коллекционеров вынуждали отбраковывать зараженные экземпляры, потому что они никак не могли остановить распространение болезни. Тогда ученым, которые смогут определить вирус и найти лекарство, сулили немалые деньги и соответствующий престиж. К концу десятилетия был сделан окончательный вывод: змеи никому особо не интересны и, поскольку болезнь атаковала только этот вид, тратить ресурсы на изучение БТВ было бессмысленно. Велели просто помещать змей в карантин в случае ввоза из-за границы и почаще мыть клетки тех рептилий, которых держали в неволе. После этого о вирусе в основном позабыли.

Кеста и Кук обсуждали варианты развития событий, которые могли привести к мутации вируса. Антигенный дрейф – естественный сценарий, при котором вирус эволюционирует с течением времени. Антигенный сдвиг – внезапное изменение, сейсмическое колебание, когда два вируса объединяются и создают третий, обычно куда более опасный. Грипп – классический пример столкновения различных штаммов, в результате которого вирус перерождается в нечто более смертоносное, чем исходное заболевание, и потому его сложнее лечить. Их беспокоила рекомбинация – передача генетического материала от одного вида к другому, от одного вируса к другому, а также реактивация при множественном заражении, когда клетки организма носителя одновременно инфицировались двумя совершенно разными вирусами, что обеспечивало беспрепятственное размножение обеих инфекций. Что, если желтая лихорадка и БТВ спровоцировали ответную реакцию – действуя вместе и одновременно с тем конкурируя – в организме Пола Мози? Они снова и снова перечитывали страницы, посвященные БТВ у змей, с тревогой размышляя над параграфом, в котором утверждалось, что аренавирусы рептилий были самыми необычными из всех известных человеку из-за их беспрецедентного генетического разнообразия.

– То есть у нас мог появиться новый вирус, рекомбинация змеиного вируса, человеческого вируса и вирусов, поражающих другие виды, произошедшая в теле одного носителя, и при этом рептаренавирусы сами по себе являются бесконечно сложными и почти не поддаются лечению? – подытожила Кук, и в этот момент таймер на духовке звякнул. – Знаешь, лучше б ты просто принесла мне цветы.

* * *

Кеста заняла место, которое указала ей Кук, где на блестящей салфетке уже были разложены столовые приборы. Стул был деревянным и крепким, и Кеста задумалась, как Кук одна смогла перетащить всю эту семейную мебель, предназначенную для того, чтобы ее носил мужчина, в эту милую уютную квартирку. Она вспомнила обо всех тех вещах, что доводилось таскать за собой ей самой: о книгах, которые она никогда не читала, об одежде, которую не носила, о предметах, столь ценных для ее родителей, – лучший фарфор, побитые молью рождественские украшения, – которые теперь принадлежали ей и которые ей предстояло забрать с собой в могилу. У нее не было никого, кому она могла бы их передать, когда придет время.

– Я раньше готовила сама, каждый вечер, пока Родди был жив. Обожала это дело. Он брал на себя выходные: делал шикарное жаркое, иногда, если было настроение, экспериментировал с соусом, – рассказывала Кук. Она сражалась с горячими противнями, выставляя их на варочную панель, но их, кажется, было слишком много. – Но теперь я женщина, которая предпочитает все готовое. Надеюсь, ты не против.

– Я никогда не готовила, пока Тим был… – Кеста остановила себя, не договорив, потому что здесь, в квартире, преисполненной потерей, понесенной Джун Кук, ее собственная беда казалась фальшивкой. – Я даже редко выкладываю что-то на тарелку. У нас готовил Тим. И это было очень удобно, особенно если мы принимали гостей. Я всегда слишком нервничаю, когда надо все успеть вовремя и никого не подвести.

– Ты производишь впечатление очень практичной девушки, не суетящейся по пустякам, – удивилась Кук.

– Холодна, как лед, при работе с микроскопом, но во всем остальном теряюсь и растекаюсь лужицей.

Кук хохотнула.

– Родни любил повторять, что за работой я настоящая Тэтчер. Не из тех, кто дает заднюю. Теперь, как ты, вероятно, заметила, я ношу свитера намного старше тебя, а мои кастрюли совсем не нагреваются, но я не могу заставить себя сдать их обратно в магазин.

Она вывалила лазанью из пластикового контейнера и разрезала разделочным ножом, затем лизнула его кончик, чтобы проверить, достаточно ли лазанья разогрелась и можно ли ее подавать к столу.

– Переезд сюда – последнее и единственное немедицинское решение, которое я приняла после смерти Рода, и с тех самых пор я постоянно о нем жалею.

Она рассмеялась, но смех ее прозвучал неискренне. Кук было стыдно угощать коллегу готовыми блюдами и коктейлями из банок, несмотря на то, что только ей самой было известно, какой прием она умела устроить прежде.

– Но ты все же вернулась на работу. Для этого требуется стальной характер.

– Здесь у меня не было выбора, дорогая. Либо занять себя делом, либо умереть. Будем?

– Будем.

Кеста и Кук чокнулись готовым коктейлем и стаканом воды из-под крана, после чего Кук поднялась, чтобы подать к лазанье зелень. Лист за листом она выкладывала салат-рапунцель и бостонский латук прямо из пластикового контейнера.

– Я его сполоснула, я же не животное.

– Начинаю чувствовать себя как дома.

– Тогда нам обеим стоит куда-нибудь переехать.

Еда оказалась вполне пригодной для употребления в пищу, а приятная компания делала ее вкус еще лучше. Кук радостно болтала о двух своих мальчиках, которые жили за границей, и о внуках, которых она видела от силы пару раз в год.

– Они присылают мне кучу фотографий, – сказала она с набитым ртом, – и мы созваниваемся по видеосвязи и все такое. Но это не то же самое. – Она спросила Кесту о ее родителях и покачала головой, услышав, что оба мертвы. – Важно найти кого-то, на кого ты можешь положиться, – пояснила Кук, – друзей или еще кого. Ты не справишься с одиночеством самостоятельно. – Она сделала паузу, немного не донеся до розовых губ вилку. – После того как умер Род, работа помогла мне скоротать долгие часы.

Об этом сама Кеста безуспешно пыталась не думать. О том, что без Тима она была одинока и ей предстояло проживать жизнь, которую она не планировала и не хотела. Даже вдова под семьдесят, которую бросили собственные дети и которой доводилось лишь изредка обнимать своих внуков, растягивая тепло этих редких нежностей от одного визита к другому, считала, что Кесте приходится хуже.

Где-то между физической болью от одиночества и мыслью, что кетчуп Кук испортился шесть месяцев назад, Кесту вдруг озарило: все это она делала не только ради Тима. Она делала это для себя. Возможно, даже в основном для себя. Она не хотела, чтобы он умер, потому что не хотела его потерять, не хотела признавать, что этот необратимый перелом в ее жизни – навсегда. Слезы подступили сами собой. Кук сжала ее ладонь и предложила пару оторванных от рулона бумажных полотенец.

– Прости, пожалуйста, – шмыгнула носом Кеста, неловко промокая ресницы. – Я обычно не плачу.

– О, милая, в этом-то вся проблема. – Кук открыла следующую банку, на этот раз с чем-то, что прикидывалось «Мартини», и вложила ее в свободную руку Кесты. – Мы скрываем боль, потому что не хотим обременять других своим горем. Ты как бунзеновская горелка, дорогая: если не открыть клапан как следует, не дать газу вытечь, а огню по-хорошему разгореться, случится ужасный взрыв, и никто не сможет подойти даже к Чешанту[22] ближе чем на пять миль.

Кеста рассмеялась. Они много смеялись в тот вечер, сидя бок о бок в гостиной Джун Кук на двух диванах, предназначавшихся для другого дома. Они ели печенье и пили чай, который никак не заканчивался в их чашках. Ни то ни другое не сочеталось с лазаньей, но это было неважно.

Кук была единственным человеком, который по-настоящему понимал ее. Оказалось, приятно, когда тебя понимают. И пусть даже Кеста чувствовала себя виноватой, посягающей на чужое горе мошенницей, смакуя потерю Кук, как свою собственную (ее-то муж был еще жив, пускай и едва-едва), она все равно испытывала облегчение. Рядом с Кук она чувствовала, как очертания ее скорби преобразовываются, как контуры становятся достаточно податливыми, чтобы она могла сдвинуть ее в сторону, пускай и всего на несколько часов.

Уже пробило девять, когда Кеста решила, что ей пора домой, и Кук уловила, что их время подходит к концу. Вином ее поведение – как могло бы быть с Джесс – было не объяснить, так что Кеста списала все на эффект бунзеновской горелки, на следствие накопившихся мрачных тайн, которым было суждено рано или поздно вспыхнуть. А может, Кук просто хотела удержать ее еще ненадолго.

– Знаешь, я его чуть не прикончила.

Кеста замерла в прихожей. Она вернулась в гостиную, ожидая, что Кук продолжит.

– Когда ему стало совсем тяжело. Он хотел, чтобы все закончилось.

Кеста присела рядом с Кук и крепко сжала ее руку.

– Он болел так долго и был так чертовски храбр. Но у него случилась плохая ночь, и… он был в сознании, – она всхлипнула, – и четко понимал, о чем меня просит.

– И ты…?

– Я этого не сделала. – Кук всхлипнула громче. – Я держала в руках подушку. Ждала, пока он уснет. Сидела рядом три часа. Но не смогла.

– Что произошло?

– Утром он проснулся. Я никак не могла собрать себя в кучу, а он спросил: «Почему я все еще здесь, Джун? Мог бы и догадаться, что ты не доведешь дело до конца».

– Он почувствовал облегчение? – задала ей вопрос Кеста, сдерживая слезы.

– Он обернул все в шутку, как и всегда, – продолжила Кук, – но скажу так: какая-то его часть… не знаю. Я его подвела.

– Но тебя бы отправили в тюрьму.

– Я знаю, и я ему так и говорила. А он ответил: «Да и плевать, я же все равно умру, так что не буду по тебе скучать».

Две женщины в тишине держались за руки. Это длилось всего мгновение, пока их обеих не забила дрожь от рыданий, которые постепенно переросли в смех. Их хохот наполнил комнату, наполнил их обеих, напоминая им, что перед рассветом становится особенно темно, но черное и белое, тьма и свет сосуществуют друг с другом, и одно не бывает без другого. Ты ощущаешь их одновременно – такова природа жизни.

– Я никому об этом не рассказывала, – призналась Кук, когда Кеста наконец собралась домой.

– Теперь, когда ты поделилась своим секретом, стало лучше? – спросила ее Кеста.

– Кажется, да, – кивнула Кук, приятно удивленная.

* * *

Кеста расправилась с засовами на двери гостевой спальни быстрее молнии. Когда она открыла дверь, Тим издал тихий стон, будто она пробудила его от глубокого сна. Она подошла к кровати, развязывая по пути шнурки и сбрасывая куртку и джинсы прямо на пол. Она забралась в кровать рядом с ним и легла так близко, как только позволяли катетер и наручники.

«Я никогда не смогу отпустить тебя. Я не хочу отпускать тебя. Я могу построить и такую жизнь для нас двоих. Мне этого достаточно. Я приму тебя таким, всегда приму».

Он наблюдал за ней. Он обнюхивал ее. Он ничего не сказал, ничего не сделал. Кеста понимала риски – и то, что ради Тима стоит попробовать. Где-то глубоко в теле ее мужа, там, где, как она была уверена, он все еще жил, был тот, кто не причинит ей вреда этой ночью. Рядом с ней он выглядел таким худым, совсем непохожим на себя прежнего, и в этот вечер его дыхание звучало так, будто его легкие были забиты стеклянными осколками.

Кеста обвила вокруг Тима одну руку, закрыла глаза и заснула так крепко, словно умерла.