Кто-то с силой ударил во входную дверь. Кеста выронила лопатку, и красный соус брызнул на кухонные шкафчики и закапал на плитки пола. Она подхватила кухонное полотенце, аккуратно вытерла руки и на цыпочках прокралась в коридор, прислушиваясь. Тим лежал на кровати, дверь в его комнату была распахнута настежь. Была суббота. Они должны были оказаться в Риме. Кеста полагала, что, если он поцелует ее на Испанской лестнице, это будет достойной данью уважения их годовщине свадьбы. Тим поинтересовался, не эвфемизм ли это. Они никогда не бывали в Риме. И Тим всегда хотел туда поехать.

Но вместо этого она безуспешно боролась с обжигающе горячим соусом болоньезе. После девятнадцати лет брака тебя должны были одаривать дорогим хрусталем, а не ожогами второй степени.

В дверь трижды нетерпеливо постучали, отчего та задребезжала. Кеста услышала писк и бормотание.

– Эй!

Кеста как можно тише скользнула к двери гостевой спальни и прикрыла ее. Подождала. Она надеялась, что человек, стоявший снаружи, кем бы он ни был, уйдет. Никто никогда не поднимался к ней в квартиру без ее разрешения. Собственно, ради этого она и платила за обслуживание – чтобы держать подальше посторонних, которые не могли пробраться мимо Альберта и круглосуточной системы охраны.

– Есть кто дома?

Голос был ей незнаком. Она не могла впустить этого человека. Но что, если он спустится и попросит консьержа позвонить ей? Что, если он слышал, как она возится на кухне, слышал еще до того, как она поняла, что ей нужно прислушаться, чтобы понять, что он делает? Что, если он из проекта «Рассвет»?

С тех пор как Кук поделилась с ней своими подозрениями насчет второй секретной лаборатории, мысли Кесты перестали ее слушаться. «Я параноик? Как узнать, что ты параноик?» Кесте не нравилось это новое чувство – ощущение, что в своей собственной голове стало небезопасно, внутренняя пытка, ощущение преследования.

Он заколотил снова, вновь ударил трижды, в этот раз громче, и Кеста подпрыгнула. Тим закряхтел. Ему не нравился шум. А человек никуда не собирался уходить.

– Да, в чем дело? – наконец выдавила она сквозь два с половиной дюйма огнеупорного дерева.

– У меня посылка, – сообщил мужчина, – для миссис Кесты Шелли.

– Ясно, – ответила она. – Оставьте у двери.

– Прошу прощения?

– Оставьте снаружи.

– Но мне надо получить вашу подпись.

– О, бога ради, я Кеста Шелли. Можете просто оставить посылку снаружи? Большое спасибо.

– Вы можете подписаться на нашем сайте на доставку без подписи…

– Это здорово, а вы можете просто оставить ее? У меня заняты руки.

– Ну ладно.

Она услышала, как за дверью скрипнула пластиковая упаковка, когда курьер опустил посылку на пол. Раздался громкий звук удаляющихся шагов. Двери в общем коридоре у лифта с грохотом захлопнулись. Она подождала минуту, затем потянула на себя входную дверь и наклонилась, чтобы поднять упаковку.

– А чем это пахнет? – Курьер стоял в самом конце коридора и ухмылялся. Казалось, он был доволен тем, что успешно выманил ее из квартиры. Кеста, ошарашенная, ударилась голенью о посылку.

– Ничем. Совершенно ничем, – выдавила она, потирая ногу.

– Не похоже на ничего, – заметил он и направился прямо к ней.

– И все же ничем не пахнет, – повторила она.

– Полагаю, мне не удастся воспользоваться вашим туалетом, раз уж я здесь?

– Нет! – вскрикнула она.

На лице мужчины отразился шок, потом раздражение. Уголки его губ опустились, хотя, возможно, его смущал запах. В конце концов, это был результат ее готовки.

– Уборная есть у поста консьержа, на входе.

– Как скажете.

Он пробормотал что-то еще, но Кеста не разобрала его слов.

Она ногой втолкнула посылку в квартиру. Затем закрыла входную дверь. Прошла в гостиную и выглянула из-за шторы, которая всегда была закрыта, как раз вовремя, чтобы увидеть, как курьер выходит на задний двор. Либо он умел пи́сать быстрее молнии, либо вообще не воспользовался туалетом внизу. Кеста плотнее задернула шторы. Гостиная все больше напоминала кладовую в больнице. Повсюду коробки, маленькие сложенные кусочки бумаги, инструкции к лекарствам, разлетевшиеся повсюду, как конфетти. А под ними – пыль, труха и грязь. Надо бы прибраться. Но сегодня она решила приготовить еду, а на оба дела времени не было. Она взяла кухонные ножницы и вернулась, чтобы изучить посылку.

– Дорогой, – сказала она, заходя в комнату Тима и гордо внося коробку, – у меня для тебя подарок. – Она вонзила ножницы в крышку, прорезая ее от края до края.

Это был новенький проигрыватель. Оригинальный проигрыватель Тима был куплен в винтажном магазине на Черинг-Кросс-роуд. Он был его гордостью и отрадой. Музыка стала областью, к которой Тим относился как настоящий фанатик, доведя свои знания по истории музыки почти до стадии одержимости. Единственный раз, когда Джесс попыталась заткнуть Тима в разгар его выступления, его лекции – хотя он называл это «образовательной минуткой», – перед гостями на ужине, он рассуждал о тонкостях культового альбома семидесятых – Tricentennial 2076Вито Би.

– О, Тим, только не надо опять про Psychedelic Percussion! – взмолилась она, и Кеста смеялась до колик, наблюдая за тем, как ее обычно добродушный муж ставит себя в неловкое положение, защищая свои странные музыкальные предпочтения.

– В конечном счете ты полюбишь Хэла Блейна, Джесс. Все его любят, – говорил он, игнорируя вопли протеста Джесс, подмигивая Кесте и ставя пластинку в третий раз. – Просто не сопротивляйся.

Его музыка навсегда стихла, когда пришел конец проигрывателю. Ранним утром в самом начале эпидемии одна из инфицированных как-то пробралась во внутренний двор. Она бездумно бродила туда-сюда, пока из своей квартиры не вышел мужчина. Он не заметил ее, поскольку что-то читал в своем телефоне, и врезался прямо в нее. Крик, который он испустил, был таким громким и прозвучал так близко от ее лица, что окончательно вывел ее из себя. Она схватила его за обе руки и открыла рот шире, чем, казалось, вообще может сделать человек, отчего мужчина заорал еще громче. Проигрыватель был первой вещью, которая попалась Тиму под руку; он рывком поднял его с журнального столика и швырнул через балконную дверь, с изумлением наблюдая, как тот врезался в голову зараженной и ошеломил ее настолько, что мужчине удалось освободиться. Тим оплакивал проигрыватель, как близкого родственника. Кеста пообещала ему, что, когда все это закончится, она купит ему новый.

Кеста невыразимо скучала по музыке Тима. Посреди ночи она просыпалась в окружении ватной глухой пульсации – слышного только ей слабого гудения электричества в стенах, звука, проявлявшегося особенно явственно из-за отсутствия шума, производимого человеком. Тогда-то она вдруг поняла, что именно такими были почти все дни для Тима – приглушенными, безжизненными, бесконечными. Что она заставила его лежать день за днем, месяц за месяцем, и лишь тишина составляла ему компанию. В ту же ночь она заказала в онлайн-магазине новый проигрыватель, и вот он наконец-то прибыл.

Она поставила его на прикроватный столик, предварительно спихнув коробки от лекарств и прочие мелочи в выдвижной ящик, освобождая место. Взгляд желтых глаз сфокусировался, отслеживая каждое ее движение, а она покидала и возвращалась в спальню, сперва принеся с собой стопки пластинок и разложив их на краю кровати. Потом он наблюдал, как она принесла подсвечник, вздрогнул от огонька, который она создала буквально из воздуха, – Кеста восприняла это как положительный знак: значит, он вспомнил инцидент с именинным тортом, – и принюхался к дыму, поплывшему над постелью.

Тим попытался подняться. Он выглядел дезориентированным, словно забыл, как работают вещи, например руки и ноги. Когда Кеста заметила его попытки, она приподняла подушки, лежавшие за его спиной, и обложила его ими со всех сторон, чтобы поддержать его в сидячем положении. Если бы Тим мог, он бы, возможно, заметил, что на ней маленькое черное платье, руки ее обнажены, а коричневая челка приглажена и чуть меньше напоминает птичье гнездо.

– Я знаю, что теперь все… иначе, но мы, несмотря ни на что, отпразднуем нашу годовщину, – объявила она и радостно улыбнулась. Ее лицо освещало золотистое сияние свечи. – Нужно поддерживать искру, раз уж ничего другого не осталось.

Ее глаз дернулся. Она уже выпила бокал вина, пока мучилась с готовкой. Она вновь растянула губы в улыбке.

– Мы поужинаем вместе. И послушаем твои пластинки.

Кеста подвинула один из столовых стульев ближе к кровати. Поставила бутылку красного вина и два бокала, один из которых был пластиковым – она выудила его из старой корзины для пикника, спрятанной в дальнем углу бойлерной. Налила им обоим вина, каждый свой жест сопровождая взглядом на мужа, проверяя, что он в порядке, надеясь, что какая-то его часть почувствует ее любовь. Она всегда искала одобрения Тима, даже теперь. Ей хотелось спросить его, что он думает о ее платье, идет ли ей, но, поскольку она купила его сто лет назад и он уже видел ее в нем прежде и оценил, как она в нем выглядит, для нее этого было достаточно.

Под действием успокоительного Тим сидел, откинувшись на подушки, и таращился на свою жену. Затем перевел взгляд вниз, на наручники, приковывавшие его руку к батарее. Каждый день он удивлялся им, как в первый раз. Каждый день поднимал руку и дивился, что она застревает на половине пути. Кесте пришлось метнуться на кухню: она бешено моргала, потому что она не хотела испортить вечер, расплакавшись.

В Риме, определенно, было бы лучше. Тим заслуживал поездку в Рим. И не заслуживал всего этого. «Почему в зомби не обращались только абсолютные ублюдки? Почему природа не придумала более избирательный вирус?»

Кеста взяла себя в руки и вернулась с подносом, который поставила на пол рядом со стулом. На нем стояли две глубокие тарелки – одна со спагетти болоньезе, посыпанными пармезаном, другая – с одним только соусом без спагетти. Она трудилась над этим весь день, поскольку не была прирожденным поваром и хотела, чтобы еда вышла вкусной и понравилась ему, если это вообще было возможно. Она подняла поднос на колени, которые дрогнули под его весом, – столик для двоих в лучшем из худших ресторанов мира.

– Вероятно, мне не следует тебе это давать, но, черт возьми, ты не должен терять абсолютно все в жизни, правда ведь, только из-за того, что ты… – Она остановила себя и глухо чокнулась бокалами. – За нас, дорогой. Счастливой годовщины.

Она вложила в руку Тима его пластиковый бокал и наблюдала, как он вдыхает аромат, снова и снова, не решаясь отпить из него, как он любопытен и бесстрашен, но при этом насторожен и осмотрителен, как он поглядывает на нее, шевеля ноздрями и не понимая, что он должен сделать и чего она от него ждет.

– Вот так, помнишь? – объяснила Кеста, отпивая глоток вина. – М-м-м.

– М-м-м-пф. – Тим погрузил в бокал язык и начал выписывать им круги – венчик из человеческой плоти, яростно лакающий вино.

– Полегче, – рассмеялась она. Затем отставила собственный бокал на прикроватный столик, потянулась к пластиковой ножке бокала Тима и почувствовала, как он сжал его сильнее. Бо́льшая часть вина в итоге оказалась на простынях, несколько капель медленно стекали по его перекошенному подбородку, но сам бокал был пуст.

– Давай-ка я вытру, – предложила Кеста, промокая его губы бумажной салфеткой. Он позволил ей это сделать, не жалуясь, и ей это понравилось. Этот жест казался интимным и, впервые за очень долгое время, естественным. Он не был связан с медицинскими процедурами. Даже несмотря на то, что его прекрасное лицо так изменилось, его волосы побелели у корней, а аммиачный дух пробивался сквозь ароматы апельсина, жасмина и бергамота, которыми всегда благоухала его кожа, она знала, что любит его больше, чем кто-нибудь когда-либо любил другого человека за всю историю человечества. Любовь – это рана, которую никогда не излечить. Она знала, что когда-нибудь Тим станет причиной ее смерти, но это будет счастливая смерть.

Кеста ела быстро, как и всегда, болтая с набитым ртом. Тим выпрямился в постели, весь в пятнах, и безучастно следил за ней, пока они слушали Сэма Кука. Она ела, но потом захотела накормить и его и пересела на край кровати. Его рука в наручнике оказалась у нее на коленях. Она поднесла ложку с соусом болоньезе к его губам, и на этот раз он не стал принюхиваться. Он полностью доверился ей, высунул язык, коснулся им нижней части ложки – Кеста чуть опустила ее, и поэтому при повторной попытке язык уже коснулся еды, – и Тим втянул ложку в рот. Он обсасывал ее, царапая зубами металл, грыз ее, как младенец, у которого режутся зубки. Он не мог жевать: долгие месяцы он не ел пищу – после того, как они перешли на заменители. Но он взял ложку и ел соус, на приготовление которого у его жены ушла целая вечность. Даже теперь, глядя на Тима, который изо всех сил пытался поесть, чтобы порадовать ее, она испытала чувство единения, которое вспыхнуло в ней в ту самую ночь, когда они познакомились. Она бесконечно дорожила им.

– Тебе прежде нравились эти старые записи, – произнесла Кеста, перебирая стопку древних виниловых пластинок на 45 оборотов в изножье кровати. Они пахли затхлостью, маленькие облачка пыли взлетали всякий раз, когда она переворачивала их, чтобы прочесть примечания на корешках, края которых были не толще бумаги, а цветные обложки поблекли и стали похожи на бурую кожу. Она хотела помочь ему вспомнить, каково это – быть человеком. Если она сможет добиться ответной реакции на музыку и пробудить что-то скрытое, дремлющее в глубине, возможно, это поможет ему вспомнить ее. Вспомнить о них.

– Что насчет Мейбл Джон? Ты ее обожал.

Кеста вынула пластинку из обложки и поднесла ее ближе к свече, разглядывая в ее свете царапины на виниле, дефекты, из-за которых музыка могла прерываться. Бороздки были практически неприметны, как рябь на поверхности черного озера. Пластинка оказалась в идеальном состоянии. Она аккуратно установила ее на проигрыватель, подняла звукосниматель и увидела, как пластинка ожила и принялась вращаться, не издавая ни звука. Осторожно она опустила иглу на винил, раздался треск, и полилась музыка:

 Let me go…[18]  

Она следила за тем, как Тим повернул лицо к проигрывателю. Ей казалось, что от каждой строчки и каждой ноты внутри него что-то начинает шевелиться: воспоминание, образ, ощущение того, кем он был, кем были они, мерцали в его желтых глазах.

– Ты помнишь о нас? – задала она вопрос, присаживаясь, чтобы лучше видеть, как музыка действует на него. Она наблюдала за пальцами его свободной руки – выразительные, приподнятые, они словно дирижировали чем-то, что звучало у него глубоко внутри; физическое воплощение воспоминания.

– Ух-ух-ух, – выговорил он, будто напевал себе под нос.

Горло Кесты сжалось. Она сморгнула слезы. Она не хотела нарушить это мгновение, так что откинулась на спинку стула, сделала глоток вина и смотрела, как ее муж оживает, совсем немного, ограниченный пределами своей кровати, танцуя кончиками пальцев. Это было блаженство.

– Люди будут считать тебя очень храбрым, ты это знаешь? – проговорила она. – Потому что ты и правда был храбрым, дорогой. Потому что ты им остаешься. Гораздо храбрее меня.

Сегодня он выглядел спокойным, словно звуки музыки изгоняли вирус из его организма – так тугие узлы опадают в расслабленных мышцах. Было что-то в его облике, в том, как в неярком свете смягчились острые углы его тела, отчего ей захотелось к нему прикоснуться, согреться в его объятиях, чтобы он вновь возвышался над ней, щитом охраняя ее от всего зла в этом мире. Она снова хотела ощутить, что такое любовь.

Когда Мейбл Джон пропела Say You’ll Never Let Me Go[19], Кеста отстегнула наручник и положила его на кровать. Тим, помедлив, поднес запястье к своему лицу, глядя на него, но не понимая, почему оно покрыто волдырями и испещрено темно-фиолетовыми синяками. Кеста вытянула вперед свою ладонь. С любопытством бросая взгляд то на ее руку, то на свою, Тим, подражая ей, тоже протянул руку ей навстречу. «Что он почувствовал?» – задалась вопросом Кеста, когда с любовью прижала его ладонь к своей щеке.

– Тише, мы никуда не спешим, – сказала Кеста, взяла теперь обе его руки и согнула колени, чтобы он повторил за ней. – И вверх, – подсказала она, наблюдая, как он покачивается, и оперлась на бедра, чтобы удержать в равновесии их обоих. Он был такой высокий и хрупкий, конечности такие длинные, а голова такой тяжелой на ослабшей шее. – Я тебя держу, я держу нас обоих, – произнесла Кеста и одной рукой обхватила его за талию, пока они оба не выпрямились и не встали на ноги, цепляясь друг за друга, ладонь в ладони, обнимаясь.

Она верила, что Тим ее не укусит, потому что ей необходимо было верить, что он все еще знает, кто она такая. Если он не знал – это было невыразимо ужасно. Для них обоих.

– Я все правильно делаю? С тобой? – спросила она и начала едва ощутимо покачиваться из стороны в сторону, переступая с ноги на ногу, как и он, потому что это все, что он мог. – Я волнуюсь о том, что происходит на проекте «Рассвет». Как бы мне хотелось, чтобы я могла с тобой об этом поговорить. Тим, я не знаю, как мне лучше поступить. Случится что-то плохое. Я это знаю.

* * *

Кеста придвинулась ближе и положила голову на грудь мужа. Она закрыла глаза и попыталась не обращать внимания на хрипы в его легких. Его сердце что-то бормотало. Она старалась не думать об этом звуке, звуке борьбы, звуке поражения, когда кровь Тима с силой проталкивалась сквозь клапаны сердца, которые по всем существующим законам уже должны были перестать работать.

– Я сделаю для тебя все, что угодно, Тим. Ты знаешь это, не так ли? Абсолютно все. – Кеста сосредоточилась на искре жизни внутри него, на ее проявлениях. Ее руки в его руках, их тела слились воедино, покачиваясь в такт музыке. Как будто все стало по-прежнему: только они вдвоем и их любовь. Эх, все же совсем не это они имели в виду, когда произносили «пока смерть не разлучит нас».