Тед Грейсон выходит из ворот тюрьмы.

Небо серое. Здание серое. Асфальт под ногами у меня серый. Мне не хочется говорить, что на душе у меня тоже серым-серо, но что нам остается, верно? Я успеваю насчитать три фургона с телеаппаратурой и еще человек десять журналистов, стоящих перед воротами тюрьмы. Его выход на свободу – история громкая, но не сенсация. Несколько лет назад, может, и была бы, но теперь стать сенсацией не способно вообще ничто. Мы читаем о чем-то ужасном, испытываем гнев, потом происходит какая-нибудь новая жуть, и мы переключаемся на нее. Жизненные циклы новостей, как и вообще всего происходящего в мире, становятся все короче, и они предаются забвению все быстрее и быстрее. Впрочем, я, кажется, слишком углубился в философию.

Я наблюдаю из-за дерева. Не хочу, чтобы меня заметили, но, если это все же произойдет, я не очень расстроюсь. Выглядит Тед Грейсон ужасно, злорадно отмечаю я. В последний раз я его видел, когда его в наручниках выводили из зала суда после того, как признали виновным, так что, возможно, он кажется мне так резко постаревшим из-за двадцати лет в тюрьме, но, думаю, дело не только в этом. Я тоже постарел. Мы все постарели. Но Теда с трудом можно узнать. От иссиня-черной гривы его густых, как у Супермена, волос осталось несколько чахлых прядей, которые тщательно распределены по черепу, но все равно не в силах скрыть плешь. Щеки ввалились. Цвет лица – и он тоже! – серый. Передвигается Грейсон шаркающей походкой, как старик, хотя ему всего сорок восемь.

Он отсидел два с лишним десятка лет в тюрьме за убийство сотрудника полиции. Может, в глазах сокамерников это и сделало Грейсона героем, но я не сомневаюсь: тюремщики позаботились о том, чтобы время за решеткой для него тянулось как можно медленнее и мучительнее. Моя ненависть по-прежнему яростна и горяча, однако я покривил бы душой, если бы сказал, что вид совершенно сломленного Теда Грейсона не смягчил слегка мои чувства.

Женщина в деловом костюме – его главный адвокат, надо полагать, – раскрывает объятия, и Тед падает в них. Она обнимает его. Грейсон утыкается лицом ей в плечо. Может, даже плачет, не могу утверждать наверняка. Женщина похлопывает его по спине и что-то нашептывает на ухо. Грейсон кивает, по-прежнему уткнувшись ей в плечо.

– Я так и знал, что ты будешь здесь, – раздается голос у меня за спиной.

Я оборачиваюсь и задираю голову. Марти. Он был моим напарником, когда меня уволили из полиции. Марти молодой, наивный и очень высокий. Он слишком красив, чтобы быть располагающим – Молли говорит, что он прямо как «модель из рекламы нижнего белья, только красивее», – и однако же при всем своем раздражающем щенячьем энтузиазме он просто очаровательный дуралей. Марти невозможно не любить, даже когда очень хочется его пнуть.

– Догадаться, что я могу появиться на освобождении человека, который убил мою невесту… – говорю я. – Малыш, я горжусь, что был твоим наставником.

– Это же сарказм, верно? Никогда не могу понять, серьезно ты или нет.

– Да где уж тебе.

– Кирс.

– Что, Марти?

– Ты используешь вербальный сарказм в качестве защитного механизма, чтобы скрыть свои истинные эмоции.

Я молча вскидываю на него глаза. Проходит несколько секунд.

– Я поставил себе на телефон приложение для расширения словарного запаса, – поясняет Марти. – Во вторник было слово «вербальный».

– Рад, что тебе представилась возможность использовать его в реальной жизни, – говорю я. Потом спрашиваю: – А ты-то зачем сюда приехал?

– Во-первых, чтобы не дать тебе сделать какую-нибудь глупость. Ну, например, не знаю, заявиться сюда.

– А во-вторых?

Журналисты установили импровизированный подиум и обступили его со своими микрофонами. Женщина в деловом костюме направляется к нему. Ее сопровождают двое – судя по их виду, коллеги мужского пола.

– Вчера вечером ты сбросил мне метку, – говорит Марти. – С координатами. И хотел, чтобы я выяснил, кто там живет.

– Сегодня, – произносит женщина в микрофон, – была исправлена одна чудовищная несправедливость.

Женщина представляется Келли Ноймайер и принимается вещать о необходимости прикладывать усилия к тому, чтобы менять мир к лучшему и бороться с несправедливостью, и о том, как некомпетентность полицейских приводит к тому, что настоящие убийцы гуляют на свободе, в то время как невинные люди сидят в тюрьме, но повторять все это в очередной раз нет нужды. Я понимаю необходимость организаций вроде проекта «Невиновность» и «Инициативы за равный доступ к правосудию». Я отдаю себе отчет в том, что некоторые из моих бывших коллег были насквозь коррумпированы, а начальство их покрывало, и во всем таком прочем, хотя и пришел к выводу, что большая часть махинаций с уликами объясняется банальной ленью и желанием сэкономить усилия, а вовсе не попытками воспрепятствовать правосудию. Ну и отчасти гордыней – ты знаешь, кто это сделал, и все, что тебе нужно, это самую малость смухлевать, чтобы доказать факты правонарушений, так что почему бы немножко не поиграть в Господа Бога?

Да, я знаю, что это неправильно.

Но я также знаю, что Тед Грейсон убил Николь, что взяли его за дело и что приговор был совершенно справедливым, если отбросить в сторону не относящиеся к делу нарекания в отношении меня. Вкратце их логику можно изложить следующим образом: я, Сами Кирс, разок-другой нарушил правила, следовательно, каждое второе дело, в расследовании которого я принимал участие, нужно пересмотреть.

Чтобы уж расставить все точки над «и»: я никогда не нарушал правил из соображений личной выгоды, корысти или даже с целью ускорить вынесение приговора.

Интересно было бы узнать, что на самом деле думают эта Ноймайер и ее мальчики на подпевках. Действительно ли они считают, что Тед Грейсон невиновен, или все это ради какой-то высшей цели? Они же видели доказательства. Да, им удалось воспользоваться моим поражением, чтобы вытащить его из тюрьмы. Но они ведь знают, что он это сделал.

Вопрос в том, что теперь с этим могу сделать я?

– Мистер Грейсон стал жертвой вопиющей несправедливости и пережил немыслимые мытарства. Он хотел бы сделать короткое заявление.

Келли Ноймайер отступает в сторону, освобождая место Теду. На улице становится очень тихо. Марти придвигается ко мне поближе, как будто опасается, что я могу на него броситься. Я этого не делаю. Я чувствую себя совершенно потерянным; от Меня-Импульсивного не осталось и следа. Вряд ли я смог бы сдвинуться с места, даже если бы захотел. В голове мелькает дикая, чудовищная мысль. Она настолько ужасающая и эгоистичная, что мне страшно облечь ее в слова, но я не в силах удержаться: а ведь если бы Тед Грейсон не убил тогда Николь, мой сын Генри никогда не появился бы на свет. Эту мысль нельзя назвать какой-то особенно глубокой. Она не приносит утешения и ничего не изменяет. Если задуматься, она до абсурда тривиальна.

Пока-пока, Я-Импульсивный. Здравствуй, Я-Тривиальный.

Тед откашливается, глядя себе под ноги. Потом моргает и снова кажется совсем старым и сломленным.

– Я хочу поблагодарить всех, благодаря кому это стало возможным, – произносит он, как будто это Оскаровская церемония.

Он принимается перечислять. Адвокаты дружно кивают и улыбаются, не размыкая губ, когда слышат свои имена. Покончив с изъявлениями благодарности, Грейсон умолкает, снова опускает голову, поднимает ее, как будто старательно собирается с силами. Теперь я вижу, что все заранее отрепетировано. А вот журналисты, судя по всему, не видят.

– С того самого дня, когда меня арестовали, – начинает он, – я настаивал на своей невиновности. Мне предлагали смягчить приговор, если я признаю вину. Но я не стал этого делать.

Вранье, но кого это волнует.

– И позднее, уже в тюрьме, мне предлагали различные привилегии, если я признаю вину. Но я не дрогнул – ни разу за двадцать лет. Я готов повторять снова и снова. Я не убивал Николь Бретт. Знаю, большинство из вас мне не верит. Я признаю, что вел себя как одержимый. Признаю, что совершал поступки, которыми не горжусь. Да, я посылал ей эти ужасные сообщения. Но я ее не убивал.

«Эти ужасные сообщения» представляли собой все более и более серьезные угрозы, последней из которых была: «Я всажу пулю тебе в башку». Именно это и произошло. Николь не рассказывала мне о сообщениях. Тед Грейсон был ошибкой, твердила она. Он всего лишь бывший, навязчивый, но безобидный. Она со всем разберется. Когда я заметил, что Грейсон постоянно отирается где-то поблизости, и хотел поговорить с ним по-мужски – ну да, вы правильно подумали, сделать из него отбивную, – Николь отругала меня за сексизм. Я что, считаю, что она не в состоянии сама за себя постоять? Что ей нужен мужчина, который защитил бы ее?

И мы перестали о нем говорить.

– Вы возлагаете вину за это на полицию? – выкрикивает репортер. – Или на судебную систему?

Знаете, что делает Тед? Он опускает голову, потом снова поднимает ее. Он же просто марионетка. Я с интересом жду, как он ответит на этот вопрос. Наконец он произносит:

– Я много об этом думал. – Он растягивает губы в улыбке. – Когда проводишь двадцать три часа в сутки в камере, у тебя образуется уйма времени на размышления. Я рассматривал вопрос со всех возможных сторон. Смотрел на него сквозь призму собственных эмоций и сквозь призму эмоций окружающих. Это было время сильнейших душевных терзаний, которые, однако, позволили мне дать на этот вопрос выстраданный ответ.

Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы дотянуться до уха Марти. Он наклоняется ко мне.

– Производит впечатление тщательно отрепетированного текста? – шепчу я.

– Справедливости ради, он наверняка ожидал этого вопроса. И как он сказал, у него была уйма времени обдумать ответ.

Я хмурюсь.

– В общем, я не знаю точно, и, хотя мои адвокаты наверняка скажут, что действия властей были злонамеренными, я думаю, они искренне верили в то, что я убийца. Мне говорили, что это чересчур великодушный ответ.

Я готов засунуть два пальца себе в горло, чтобы продемонстрировать, как сильно меня тянет блевать от сказочки, которую на голубом глазу рассказывает этот лживый подонок.

– И это отнюдь не оправдывает их действий. Но значение имеет только то, что я не убивал Николь. А значит, тот, кто это сделал, до сих пор разгуливает на свободе.

– Вы не собираетесь поклясться, что найдете убийцу? – кричит другой репортер.

– Как О Джей Симпсон? – добавляет еще один.

Из толпы слышатся смешки. Мне это нравится. А вот Теду определенно нет. Он открывает рот, как будто хочет что-то сказать, но Ноймайер кладет руку ему на спину и, выйдя вперед, заявляет, что ни на какие вопросы ее подзащитный отвечать больше не будет. И ведет его к машине. Грейсон плюхается на заднее сиденье. Она усаживается рядом с ним. Они уезжают.

На этом все заканчивается.

А я остаюсь стоять рядом с Марти.

Новостники разбирают свои микрофоны. Я не шевелюсь. Просто молча стою на месте. Марти меня не трогает. Я провожаю отъезжающие фургоны взглядом.

– Ты хотел что-то сказать про метку с координатами, которую я сбросил тебе вчера.

– Да.

– Так что там с ней?

– Ты был в Коннектикуте.

Я поворачиваюсь и снова смотрю на Марти снизу вверх:

– Не могу выразить, как я горжусь тем, что был твоим наставником.

– Ты и юмор тоже используешь в качестве защитного механизма.

– Я предпочел бы огнестрельное оружие.

– Снова юмор.

– Я в курсе, что я был в Коннектикуте, Марти. Разумеется, я в курсе. Мне казалось, из моего сообщения это ясно, но на всякий случай: я поставил эту метку на территории чьего-то поместья. Мне хотелось бы знать чьего.

– Полагаю, ты также отдаешь себе отчет в том, что находился в очень дорогом и престижном районе.

– Разумеется.

– На частной территории.

– Угу.

– Я проверил несколько спутниковых карт. На всех аэрофотосъемка в этом месте заблюрена.

– Я в курсе, – говорю я снова.

– Кроме того, ты прислал мне метку поздно вечером.

– Марти?

– Что?

– Зачем ты говоришь мне то, что я знаю и без тебя?

– Какого черта ты там делал, Кирс?

Я ничего не отвечаю. У ворот тюрьмы никого не осталось. Я все еще смотрю на то место, где только что стоял Тед Грейсон. Он на свободе. Человек, который убил Николь, на свободе. Адвокаты небось повезли его обедать. В какой-нибудь пафосный ресторан. Праздновать освобождение человека, который превратил прекрасное лицо Николь в кровавое месиво.

Молчание не конек Марти. Я это знаю. Он болтун. Ему удается продержаться еще несколько секунд, потом он вздыхает:

– Поместье оформлено на какую-то компанию.

– Название удалось выяснить? – спрашиваю я.

– Пока нет.

Я не удивлен. Кто-то изо всех сил старается скрыть поместье от публики. Почему? И что там делает Анна, женщина, которая, как я считал, двадцать с лишним лет тому назад была убита в моем присутствии и, возможно, моей рукой?

– Я пытался пробить хозяев по разным каналам, но так ничего и не выяснил. Пока. Ты же сам понимаешь. Ты сбросил мне метку вчера поздно вечером. Большинство контор сейчас еще только открываются. Попробую позвонить еще кое-кому.

– Спасибо тебе, – говорю я.

Он задает тот же самый вопрос, который задала мне Молли.

– Это имеет какое-то отношение к… – Марти кивает в сторону тюремных ворот.

– Нет, – говорю я.

Потом склоняю голову набок.

– Что? – спрашивает он.

Я познакомился с Анной в Испании двадцать с лишним лет тому назад. Пять лет спустя я был обручен с Николь, и ее убил Тед Грейсон. Я никогда не связывал два эти факта между собой. Да и почему бы мне могло прийти такое в голову? Между ними не было ничего общего. Единственным связующим звеном был, ну, в общем, я. А я определенно не вижу никакой связи между вчерашним появлением Анны – лучше продолжать называть ее Анной или вернуться обратно к Псевдо-Анне, я уже вообще ничего не понимаю, ладно, пусть будет просто Анна, – у меня на занятии и сегодняшним выходом Теда Грейсона на свободу. Ну вот просто никакой. За исключением одной вещи.

Одно произошло сразу же после другого.

Совпадения случаются чаще, чем мы себе представляем. Меня эта тема одно время очень интересовала. Фатализм, теория синхроничности Юнга-Паули, вероятности, шансы, апофения[3] – но я больше склоняюсь к теории хаоса. Совпадения случаются. Но совпадения подразумевают случайный характер двух событий, отсутствие какой бы то ни было связи между ними, даже причинной.

Между нынешними совпадениями связь все же есть. Это ваш покорный слуга.

Так что, хотя мне так и не кажется – определение совпадения звучит как примечательное совмещение событий или обстоятельств, которые не имеют никакой очевидной причинно-следственной связи между собой, – не может ли внезапное появление в моей жизни одновременно Анны и Теда Грейсона быть каким-то образом взаимосвязано? Или все это проявления моего собственного нарциссизма, метафизического солипсизма, или, если по-простому, эгоцентризма, то есть убеждения, что мир вращается вокруг меня?

Голова у меня уже начинает пухнуть.

В кармане вибрирует телефон. Сообщение от Артура.

ГДЕ ФОТОГРАФИИ???

Я смотрю на часы – старенькие «Касио», которые я нашел на сиденье в автобусе. Сюда я приехал на автобусе от Джей-стрит, но обратного рейса ждать еще целых сорок пять минут.

– Послушай, ты на машине? – спрашиваю я Марти.

– Угу.

– Можешь подбросить меня в центр?