Под слоем всего наносного я все-таки полицейский. Теперь. И раньше. И до рождения, думаю я иногда.

Забавно все-таки, как сложилась моя жизнь. Я ведь собирался стать врачом. С самого детства, сколько себя помню. Если бы я не поехал в Испанию и не встретил там Анну, то осенью пошел бы на медицинский факультет Колумбийского университета. Отучился бы четыре года. Выбрал бы специализацию – меня интересовала кардиология, – окончил бы интернатуру, резидентуру и никогда не познакомился бы с Николь, не встретил бы Молли, и Генри тогда тоже не было бы.

Я никогда не стал бы полицейским.

Все совершенно очевидно.

Но теперь я задаюсь вопросом – потому что в глубине души я знаю, я уверен, что непременно должен был стать полицейским. Это у меня в крови, даже теперь, даже после того, как меня вышвырнули из полиции с волчьим билетом. Не хочу сказать, что на то была Божья воля или что-нибудь в таком духе. Не настолько уж я важен. Как, впрочем, и любой из нас. Мы, люди, поразительно, фантастически нарциссичны. Помнится, отец, всегда интересовавшийся наукой, однажды сказал мне:

– Возраст Земли – четыре миллиарда шестьсот миллионов лет, Сами. Если принять это число за сорок шесть лет, знаешь, сколько на ней живут люди?

– Нет.

– Подумай. Это важно. Сколько из этих сорока шести лет по Земле ходят люди?

– Двадцать лет?

– Меньше.

– Десять?

Он с улыбкой качает головой:

– Четыре часа. Из сорока шести лет мы, люди, провели на этой планете жалких четыре часа. Промышленная революция началась минуту назад. И тем не менее мы полагаем, что Бог создал все исключительно ради нас.

Я частенько об этом думаю. Наверное, это помогает мне не зазнаваться. Незначительность нашей роли в мироустройстве не делает жизнь в моих глазах менее ценной. Наоборот.

Ладно, довольно философствовать. Смысл в том, что я не хочу воспринимать себя слишком уж серьезно, но, возможно, мне на роду написано было стать полицейским. Я не готов расстаться с этой частью своей жизни, потому и веду курсы по криминалистике. Теперь, когда вся картина начала мало-помалу вырисовываться и разгадка, кажется, близка, как никогда, пора мне взять дело в свои руки.

Не могу же я допустить, чтобы мои студенты меня опередили.

Не потому, что у меня раздутое эго. Студенты оказались очень толковыми и проявили себя более чем достойно. Им есть чем гордиться. Но на последнем этапе действовать должен я. По-другому и быть не может. Поэтому я разделил их на команды. Одна не должна знать, что делает вторая. О том, что им удалось выяснить, будут докладывать мне напрямую. Мы все работали над делом в полную силу, как самые настоящие полицейские. Может, даже усерднее. У нас не было никаких других мотивов, кроме как раскрыть дело. Да, у нас нет полицейских жетонов, но в нынешнем мире это, пожалуй, скорее преимущество, нежели препятствие, в особенности учитывая то обстоятельство, что у меня есть Марти, который по старой дружбе согласился организовать для меня кое-какие экспертизы.

На это ушла неделя.

Я терпеливо ждал. Собирал в кучку все находки. Потихоньку анализировал все данные.

И теперь я знаю ответ.

Я звоню Арчи Белмонду и говорю, что мне необходимо увидеть всю их семью. Он понимает, что я хочу сообщить нечто важное. Я слышу это по его голосу, а может, он слышит это по моему. Мы договариваемся встретиться в поместье Белмондов.

Марти настаивает на том, чтобы подвезти меня. Я спорю с ним, но скорее для виду, потому что он все равно меня не послушает. У нас с Молли и Марти уговор. Я спорю, но физически я до сих пор не восстановился и сам сесть за руль не могу, так что какой в этом смысл?

И потом, честно говоря, я не до конца могу предсказать, как Белмонды отреагируют. Я намерен выдернуть чеку из гранаты и швырнуть ее в них. Знаете же, как говорят: никогда не знаешь, кто пожертвует собой и накроет гранату своим телом, кто запаникует и побежит, а кто поймает ее и швырнет обратно в тебя.

Или что-то в этом духе.

Когда Марти, миновав ворота, подъезжает к особняку, я без особого удивления вижу на крыльце Артура. Я вылезаю из машины, а Марти прошу остаться. Он кивает. Все это время он делал все, что я просил, и даже немножко больше.

– Марти?

– Что?

– Спасибо тебе.

Он снова кивает:

– Я не буду закрывать окна. Если что, вопи как ненормальный.

Артур ждет меня на том же самом месте, где стоял, когда мы с ним были здесь в прошлый раз.

– А ты что здесь делаешь? – спрашиваю я его.

– Как твой адвокат, я обязан напомнить тебе о твоих юридических обязательствах и ответственности.

– И ты тащился сюда только ради этого?

– Кажется, мы уже обсуждали, что моя работа оплачивается Белмондами на почасовой основе.

Я кладу руку ему на плечо:

– Все в порядке.

– Не вполне. У этих людей очень зубастые адвокаты, которые способны раздавить тебя, как мошку.

– Мой адвокат куда круче.

Артур улыбается:

– Это правда.

Я снова хлопаю Артура по плечу и прохожу мимо него в дом. По пути вскидываю голову и вижу у окна на втором этаже Талию Белмонд. Она смотрит на меня не отрываясь. Наши взгляды встречаются. Я не очень понимаю, что делать, поэтому поднимаю руку и неловко машу ей. Она все так же смотрит на меня. Я не знаю, как это расценивать.

Захожу в дом, где меня уже ждет Чувак-с-пушкой. В руках у него металлодетектор, хотя и несколько более усовершенствованного вида.

– Достаньте все из карманов, – говорит он мне в точности тем же тоном, каким к вам обращаются сотрудники контроля безопасности в аэропорту.

Я подчиняюсь. Он проводит вдоль моего тела металлодетектором. Потом обшаривает меня в поисках жучка. У меня его нет. Чувак-с-пушкой ищет со всем тщанием. Он знает свое дело.

– Вас ждут в оранжерее, – говорит он наконец.

– Интересно, кто-нибудь, кроме богатых, когда-нибудь называет какое-нибудь помещение в своем доме оранжереей?

– Я постерегу ваш телефон и ваши вещички.

– Боитесь, как бы меня не ограбили?

Чувак-с-пушкой качает головой.

– Что такое?

– Я разочарован. Ожидал от вас чего-нибудь поостроумнее.

– Если вам станет от этого легче, – говорю я, – я собой тоже не слишком доволен.

По пути в оранжерею я прохожу мимо Леоноры Спайкс. Она тоже ничего не говорит, лишь очень серьезно на меня смотрит. Наверное, этот взгляд тоже должен был бы что-то мне сказать, но не говорит, так что я полусаркастически салютую ей и вхожу.

Арчи с Томасом, отец с сыном, стоят плечом к плечу, готовые встретить меня во всеоружии. И я понимаю почему. Все это время я валял дурака, потому что такая уж у меня привычка, но я знаю, что, когда мы все выйдем из этого помещения, то есть оранжереи – и я не хочу разводить мелодраму, – наши жизни никогда больше не будут прежними.

– Где Талия? – спрашиваю я.

– Она не придет, – говорит Арчи. – Садитесь, пожалуйста.

– Вы сами садитесь, – отвечаю я. – Мне нужна возможность стоять и ходить.

Мы втроем стоим в нарядной оранжерее, и я против воли чувствую себя Эркюлем Пуаро, собравшим всех подозреваемых, вот только их здесь всего двое, к тому же если я и напоминаю кого-то из легендарных детективов одеждой и поведением, то скорее уж Коломбо. Как и в том сериале, мы все знаем, кто преступник. Кажется. Коломбо вычисляет его с ходу. В этом его фишка. А мы, зрители, просто гадаем, каким образом он его поймает. Я, конечно, не настолько проницателен, но я учусь.

Оба Белмонда садятся. На Томасе белая оксфордская рубашка, слаксы и мокасины. На Арчи серая вязаная жилетка поверх голубой рубашки. Оба закидывают ногу на ногу совершенно одинаково, левую лодыжку поверх правого колена. Я вижу семейное сходство в чертах их лиц, в жестах, в том, как похоже они закидывают ногу на ногу.

Никаких причин облегчать себе задачу у меня нет. Пока нет. Поэтому я начинаю с Томаса.

– Вы сказали мне неправду о событиях той ночи, когда исчезла ваша сестра, – без предисловий говорю я. – После того как вы высадили ее у паба «Маккейб», вы не поехали домой. Виктория забрала у вас ключи от машины, чтобы вы не смогли никуда поехать, даже если бы и захотели. Поэтому вы засели в баре неподалеку. Это правда?

Томас смотрит на отца.

– Нам известно, что вы встречались с Каролиной Беркетт, – говорит Арчи.

Я не удивлен. Даже ждал, что в какой-то момент он пустит наружку и за мной.

– Мне плевать, – говорю я и вновь устремляю взгляд на Томаса. – Это правда? Вы находились в баре неподалеку? Ваши ключи были у Виктории?

Томас молча кивает. Я принимаюсь расхаживать туда-сюда.

– Вы рассказали мне, что за несколько дней до Нового года разошлись с подружкой. Лейси Монро. Сказали, что она вас бросила и вы тяжело это переживали. В этой части все правда. Вы также утверждали, что сестра звонила вам в ту ночь, в 23:04, судя по распечатке ее телефонных звонков, и что вы не взяли трубку, поэтому телефон переключился на голосовую почту. Но на самом деле он не переключался, верно?

Томас вновь смотрит на отца. Тот кивает.

– Да, – говорит Томас. – Я сидел за стойкой в баре и методично напивался. В какой-то момент бармен сказал, что мне лучше уйти. Я позвонил Виктории сказать, что мне нужно уходить, но она не взяла трубку. Я дал отбой. Поэтому в списке ее звонков нет моего. Но через несколько минут она увидела пропущенный.

– И перезвонила вам сама.

– Да.

– И что сказала?

Томас сглатывает.

– Спросила, все ли у меня в порядке.

– Что вы ответили?

– Ничего вразумительного. Нес какую-то пьяную белиберду.

– И ваша сестра ушла с вечеринки, чтобы проверить, как вы там.

– Да.

– Потому что беспокоилась о вас.

Томас зажмуривается и ничего не отвечает. Арчи изо всех сил старается сохранить непроницаемое выражение лица.

– Вы были в плохом состоянии.

– Да.

– Из этого я делаю вывод, что Виктория повезла вас домой.

Томас с усилием кивает.

– Мы хотели успеть домой до полуночи, чтобы посмотреть, как будут опускать шар на Таймс-сквер. Машин на дороге практически не было, так что мы думали, что успеем. Я помню, что в машине играло радио. «WINS 1010». – Он понижает голос и изображает радиоведущего: – «Дайте нам двадцать две минуты, и мы дадим вам целый мир». – Томас вскидывает на меня глаза. – Они еще существуют? В смысле радиостанция?

– Наверное, – говорю я.

– Виктория вела машину. Я, как куль, сидел рядом. Я был практически в отключке, но радиостанцию помню. Виктория не сводила глаз с дороги. Ну, понимаете. Следила за обстановкой. И вот я ей говорю: «Прости, что я такое убожество», а она отвечает, что скоро начнется новое тысячелетие и мы оба должны пообещать начать новую жизнь. Я спросил: это как? Она сказала, я должен бросить пить и употреблять наркотики. Точнее, она меня умоляла. Я пообещал, что брошу. Но на самом деле не собирался держать слово. И Вик, скорее всего, это знала. Этот разговор мы с ней вели не впервые. Она сказала, что тоже постарается стать сильнее. И честнее. И даже в том состоянии я понял, что на вечеринке что-то произошло. Я спросил Вик, что случилось, и она просто сказала: «Теперь все знают про нас с Каролиной».

Я останавливаюсь как вкопанный:

– Значит, вы были в курсе про вашу сестру и Каролину Беркетт?

– Да, – говорит Томас. – Я был единственным, кому она рассказала. У нас с Вик были очень близкие отношения. – Он на мгновение уносится мыслями куда-то вдаль, потом встряхивается. – В общем, мы ехали по Девяносто пятому шоссе и слушали радио, а потом вдруг время стало подходить к полуночи. Я помню, как смотрел на лицо Вик, когда она вслух отсчитывала секунды до Нового года вместе с радиоведущим. Я тоже попытался считать вслух, но у меня слишком заплетался язык. Поэтому я просто сидел рядом и улыбался. Вот он я, в самую праздничную ночь в году, сижу рядом с сестрой и смотрю, как ее лицо озаряется в свете фар встречных машин и вновь погружается в темноту.

Я киваю и вновь принимаюсь расхаживать туда-сюда.

– А потом вы с ней приехали домой.

– Да.

– Во сколько это было?

– Не знаю. Чуть за полночь, наверное.

– И что произошло потом?

Молчание.

Я чувствую, как все помещение схлопывается.

– Вы сказали мне, что в ту ночь были дома, – говорю я, обращаясь к Арчи.

– Был.

– Как вы встретили Новый год?

– Смотрел по телевизору Дика Кларка[13] вместе с нашим псом Уинслоу.

– Только вы и пес?

– Только я и пес. Я же вам говорил. Меня беспокоила проблема двухтысячного года.

– Вы слышали, как приехали Томас с Викторией?

– Я слышал шум подъехавшей машины, да.

– Вы их видели?

– Я видел Викторию. Она вошла, сказала: «С Новым годом, папа». А потом поцеловала меня в щеку.

Не уверен, что мне когда-либо доводилось слышать голос печальнее, чем голос Арчи Белмонда.

– И что произошло после этого? – спрашиваю я.

Молчание.

Я круто меняю тему:

– Я знаю, что девушка, с которой я познакомился в Испании, не была вашей дочерью Викторией.

Никакой реакции.

– Ее звали Анна Марстон. Она выросла в Пенсильвании, в городке Спрюс-Крик. Она была похожа на вашу дочь. Не как две капли воды, нет. Но они вдвоем могли бы пойти в бар, поменявшись документами, и никто ничего не заметил бы.

Молчание.

– Так что женщина, которую нашли в закусочной в Мэне, не была вашей дочерью. Это была Анна, которая притворялась Викторией. Это была инсценировка. Еще одна мошенническая схема, если можно так сказать. Но, разумеется, без посторонней помощи она бы все это не провернула. Даже через одиннадцать лет вы поняли бы, что она не ваша дочь. Сделали бы ДНК-тест. Есть только один способ, благодаря которому схема могла сработать…

Я делаю паузу и надеюсь, что кто-нибудь из них что-нибудь скажет. Они молчат.

– …и заключается он в том, что все это устроили вы сами. Не она. Вы.

И вновь гробовое молчание. Я продолжаю:

– Вот что вы сделали. Всех подробностей я не знаю, но действовали вы очень умно. Вы обрили ей голову. Это было первое, что бросилось людям в глаза. Сторонний наблюдатель пришел бы к выводу, что именно из-за бритой головы она стала выглядеть по-другому. Вы делали вид, что трясетесь над ней как курица над яйцом, – чтобы никто не мог подойти слишком близко. Вбросили эту чушь про «Библиотекаря», чтобы отвлечь внимание. Вы заставили Анну изображать немоту, чтобы никто не заметил изменившийся голос. Настояли на том, чтобы сразу же отправить ее к своим докторам, чтобы она была под вашим наблюдением, а не под наблюдением ФБР. Вы пустили в ход все свои деньги и влияние, чтобы оградить Анну от пристального внимания общественности, и если кто-то и замечал, что она выглядит немного не так, тому имелось вполне правдоподобное объяснение: в конце концов, прошло одиннадцать лет. За такой срок кто угодно изменился бы, в особенности если его держали в заложниках. Анна была немного худее Виктории, но это тоже выглядело вполне логично, если ее удерживали против воли. Ваши люди поработали с поисковиками: когда кто-то искал Викторию Белмонд, по запросу выпадали исключительно размытые отфотошопленные фотографии, сфабрикованные вашими людьми и за деньги продвигаемые в топ выдачи. Они больше похожи на Анну, чем на Викторию. А теперь самый интересный момент. Вы сделали ДНК-тест. Или, по крайней мере, заявили, что сделали. Вы подмухлевали с результатами или просто солгали, а на самом деле ничего не делали?

– Просто солгали, – быстро отвечает Арчи. – Фэбээровцы хотели сделать свой тест, разумеется. Я сказал, что поверю результатам только в том случае, если он будет сделан в моей собственной лаборатории. Мы просто объявили, что ДНК-тест подтвердил наше родство. Кому могло прийти в голову подвергнуть сомнению слова отца?

Я снова прекращаю расхаживать. Даю ему несколько секунд.

– Давайте на всякий случай уточним, – продолжает Арчи. – Ложь про ДНК-тест – не преступление. Как и все остальное, что вы описываете. Нет такого закона, который запрещал бы вам делать вид, что посторонняя вам женщина – ваша дочь. За это не наказывают.

Я не очень понимаю, что ответить. Наверное, так и есть. Какие обвинения можно им предъявить? К тому же это последнее, что меня сейчас волнует. И я не хочу, чтобы они с Томасом заняли оборонительную позицию. Они знают, что я их раскусил. Они просчитали все за и против и поняли, что, учитывая соглашение о неразглашении вкупе с их деньгами, связями, влиянием и всем прошлым, возможно, лучше выдать мне хотя бы какую-то часть правды, чтобы ситуация не вышла из-под контроля.

Но мне нужна вся правда целиком. Просто чтобы до нее добраться, нужно действовать аккуратно.

– Как вы нашли Анну?

Арчи улыбается:

– Кисмет.

– Что вы имеете в виду?

– Когда Виктория… исчезла, мы основали благотворительный фонд ее имени.

– «Викс плейс», – говорю я.

Он кивает.

– Им руководит моя жена. Она часто там бывает. Помните, я рассказывал вам, как Талии начало мерещиться, что она постоянно повсюду видит Викторию? Как тогда в «Старбаксе»?

– Да.

– В какой-то момент такое случилось снова. Однажды Талия приехала домой из фонда и стала твердить, что наконец-то нашла Викторию, что я должен съездить и посмотреть на нее своими глазами. К тому моменту прошло уже одиннадцать лет. И Талия… – Он закрывает глаза, делает глубокий вдох и начинает заново: – В общем, я поехал в «Викс плейс». Познакомился с Анной. И даже я… в общем, она очень напомнила мне Вик. Я часами сидел с ней в «Викс плейс». Мы как-то очень быстро сблизились. Прямо как будто…

Он умолкает, качает головой и продолжает:

– Анна все мне про себя рассказала. Рассказала, как оказалась здесь, – про свою маму, которая растила ее одна и которую до смерти избили какие-то пьяные подонки, когда Анна была маленькой, про тетку, которой она была не нужна, про все издевательства и домогательства, которым подвергалась. В конце концов Анна оказалась в Испании – это вы и сами знаете, – но перешла дорогу не тем людям и вынуждена была бежать. Она украла достаточно денег, чтобы купить билет на самолет до Нью-Йорка, но из аэропорта ей идти было некуда. Кто-то на улице рассказал ей про «Викс плейс», так она там и оказалась. Она была благодарна за крышу над головой. Я спросил Анну, какие у нее планы. У нее не было никаких. Понимаю, как это прозвучит, но она очень мне понравилась. Анна была борец. У нее внутри был стальной стержень. Вы были с ней знакомы. Вы понимаете.

Я напоминаю себе о том, что нужно действовать осторожно.

– И вы решили обставить все так, как будто она ваша дочь?

– Да, – говорит Арчи.

Вот так, без обиняков. Я знал это, разумеется. Догадался некоторое время назад. Но услышать признание от него самого стало для меня неожиданным потрясением.

– Как вы сами сказали, они не были похожи друг на друга как две капли воды, но внешне напоминали друг друга примерно как сестры. Плюс прошло одиннадцать лет. Плюс бритая голова, да. Плюс, все так, мы заплатили поисковикам за то, чтобы по запросу «Виктория Белмонд» выпадали фотографии, которые мы недавно отфотошопили. Этого оказалось достаточно.

– Рискованная затея, – замечаю я.

– Что вы имеете в виду?

– Что кто-то мог ее разоблачить.

– Нет, вряд ли. По всем тем причинам, которые вы упомянули. У нас были ресурсы для того, чтобы удерживать прессу и правоохранительные органы на расстоянии. Мы воспользовались ее якобы хрупким психическим здоровьем как предлогом, чтобы немедленно забрать домой. Может, ФБР и пресса и хотели бы большей готовности к сотрудничеству с нашей стороны, но, когда родные говорят вам, что дочь ничего не помнит, что вам остается? Только переключиться на другие дела.

Арчи слегка распрямляет плечи, чувствуя себя непринужденнее.

– Но даже если бы кто-то и узнал правду, что произошло бы? Допустим, мы на чем-то попались бы. И какие законы мы нарушили? Можно было бы счесть всю эту историю странной и даже неэтичной, но если мы сами хотим, чтобы кто-то притворялся нашей дочерью, это не противозаконно.

Мне нечего на это ответить.

– Даже если вы сейчас выйдете отсюда и вопреки соглашению о неразглашении раструбите об этом на весь мир, то как минимум не сможете ничего доказать. А даже если бы и могли, какое обвинение нам официально можно было бы предъявить?

– Но я могу это доказать, – замечаю я.

– Что?

– У меня есть образец ДНК, взятый с тела Анны во время вскрытия.

– Что?!

– Я также подменил стакан, из которого Томас пил холодный чай, когда я был у него в доме. И сравнил образец его ДНК с образцом ДНК из морга. Томас и Анна не брат и сестра.

Впервые за все время я вижу, как боль на лице Арчи уступает место хладнокровию бизнесмена.

– А вот это – завладение образцом ДНК с трупа – уж противозаконно.

– Я в курсе, – говорю я.

– К тому же ее кремировали.

– И об этом я в курсе. Вы кремировали ее на тот случай, если кто-то захотел бы эксгумировать тело ради образцов ДНК. Вы поступили умно. И предусмотрительно.

– Мы не нарушили никаких законов, – повторяет он снова.

– Совершенно верно, – соглашаюсь я. – Вы просто платили чужой женщине, чтобы она изображала вашу пропавшую дочь.

Глаза Арчи расширяются, и я задаюсь вопросом, не перегнул ли палку.

– Все было совсем не так, – вступает в разговор Томас.

Я поворачиваюсь к нему:

– А как тогда?

– Вы все равно не поймете.

Я развожу руками:

– Ну вы хотя бы попробуйте объяснить.

– Я тоже думал, что эта идея чистое безумие, но – и это прозвучит еще безумнее – она сработала. Как только Анна вошла в нашу жизнь, мы все полюбили ее. Она стала моей сестрой. Не просто играла роль. Она была моей сестрой. Я любил ее. Я доверял ей. Как раньше Виктории. Вы видели мою младшую дочь, когда были у нас дома. Вики. Мы назвали ее в честь моей настоящей сестры – но для обеих моих дочерей она была любимой тетушкой. Да вообще самой любимой родственницей. Они путешествовали вместе. Она водила их куда-нибудь на их дни рождения. Мои дочери – ее племянницы – не переставая плачут с того самого дня, когда ее убили.

– Они знают, что на самом деле она…

– Нет, конечно же нет.

– …не была их тетей Викторией?

– Она ею была, – настаивает Томас. – Для них. Для меня. Для всех нас. В том-то и дело. Я любил ее. А она любила нас. Я знаю это каждой своей клеточкой. Вы можете не верить…

Но я, разумеется, верю.

В ушах у меня до сих пор звучат последние слова Анны: «Я люблю их всем сердцем, Кирс. Маму, папу, Томаса, Мадди, моих племянниц – особенно моих племянниц. Я люблю их. И я люблю мою жизнь».

– …но мы стали семьей, – говорит Томас. – Хорошей семьей. Любящей семьей. Она сплотила нас. Исцелила нас.

– Я ни к чему ее не принуждал, – говорит Арчи. – Я сказал ей, что она в любой момент может передумать. Мы отпустили бы ее. Но она не хотела уходить.

Перед глазами у меня стоит умоляющий взгляд Анны.

«Я люблю их. И я люблю мою жизнь».

– Она была счастлива, – продолжает Арчи. – И мы тоже. Это самое безумное. Мы все благодаря этому стали лучше. Что же до моей жены… – Он умолкает и, зажмурившись, закусывает костяшки пальцев. Когда заговаривает вновь, его голос звучит сдавленно. – Это спасло Талии жизнь. И я ничуть не преувеличиваю. Моя жена одиннадцать лет жила в аду. Каждый день просыпаясь и первым делом задаваясь вопросом, что случилось с ее дочерью. Каждое утро переживая все заново. Вы же говорили с Джудит Беркетт. Уверен, она рассказала вам про то, что происходило с моей женой. Про вину и боль неведения – а потом вдруг она вновь обрела дочь. Неужели вы не понимаете?

А ведь я и в самом деле не понимал.

Как же это ускользнуло от моего внимания?

– Погодите-ка… – говорю я.

Я был уверен, что более-менее представляю себе картину. Именно поэтому я хотел встретиться со всей семьей. Включая Талию.

Но я ошибался. Я сложил воедино почти всю головоломку за исключением этого кусочка.

Но это же логично, верно?

Теперь все сходится.

– Ваша жена ничего не знала, – говорю я.

– Разумеется.

– Она не участвовала во всем этом.

– Неужели вы не понимаете? – снова повторяет Арчи. – Ради Талии все и затевалось.

Я качаю головой, не веря своим ушам:

– Вы все это время водили ее за нос.

– Нет, все совершенно не так, – возражает он. – Как вы не понимаете? Моя жена медленно погибала. На протяжении одиннадцати лет. Каждое утро она просыпалась в слезах, задаваясь вопросом, где Виктория и что с ней. Что я только не перепробовал, чтобы утешить ее. Ничего не помогало. Пока мы не придумали этот план. Пока «Виктория» не вернулась к ней.

Голова у меня идет кругом.

– Значит, вы наняли Анну изображать Викторию, чтобы…

– «Наняли» – неверное слово.

– Называйте это как хотите! – рявкаю я. – Вся эта инсценировка была ради того, чтобы… чтобы обмануть вашу жену?

– Не обмануть. Вернуть ей то, что она потеряла.

До меня мало-помалу начинает доходить.

– Поначалу ваша жена была настроена скептически, – говорю я. – Я помню, она сама мне говорила. А потом вы подучили Анну попросить ее прочитать ей ту детскую книжку, да?

– «Ты моя мама?».

– Да. Боже правый. Это же чистой воды манипуляция.

– Я пытался спасти ей жизнь, – стоит на своем Арчи. – Талия чудовищно страдала. Я пытался положить этому конец.

– При помощи лжи?

– Мы все живем во лжи, Кирс.

– Ой, пожалуйста, давайте только без этого.

– Но ведь сработало, – повторяет Арчи. – Неужели вы не понимаете? Можете называть это как хотите, но ей помогло. Талия снова стала счастливой. Мы все стали. Даже Анна. Вы сами мне сказали. – Он кивает на сына. – Расскажите ему, Кирс. Расскажите Томасу, какое обещание она взяла с вас перед смертью.

Я смотрю на него.

– Она просила меня защитить вас.

– Наши чувства не были ложью, – говорит Арчи. – Они были настоящими.

– И в какой момент все пошло не так? – спрашиваю я. – Вы тринадцать лет жили в мире фантазий. Что случилось?

– Вы, Кирс, – отвечает Томас.

– Я?

– Она увидела вас в новостях, – говорит Арчи. – Ну, помните все эти публикации о том, как вы впали в немилость? Она узнала вас, и это выбило ее из колеи. Вас уволили. С волчьим билетом. Она чувствовала себя ответственной. Говорила, что это то же самое, как с Талией, когда неведение было для нее пыткой. Что вы страдаете точно так же. Она хотела все исправить.

Это совпадает с тем, что Анна сказала мне тогда в парке.

– И она пришла ко мне на занятие, – говорю я.

– Да. Думаю, она считала, что на том все и закончится. Никто из нас не ожидал, что вы окажетесь таким изобретательным и выследите ее. Когда вы здесь появились, я понял, что вы не успокоитесь, пока не докопаетесь до правды.

– И решили взять ситуацию в свои руки?

– Насколько это вообще было возможно, – говорит Арчи. – Я всегда так поступаю. Из самых благих побуждений. Давайте взглянем правде в глаза. Я был прав, так ведь? Вы бы не отступились.

Пожалуй, так оно и есть, думаю я.

– Наняв вас, я получал по крайней мере какие-то рычаги воздействия на вас и некоторую защиту. Соглашение о неразглашении. Деньги. Вы обязывались докладывать мне обо всем, что вам удалось бы выяснить. Как сейчас. Что бы вы там себе ни думали, вы сейчас выполняете свою работу. Я нанял вас для расследования. И сейчас вы просто докладываете о том, что вам удалось выяснить, в полном соответствии с вашим контрактом.

– Неожиданный поворот.

Молчание.

– Теперь нам осталось прояснить только один вопрос, – говорю я.

Я жду. Они ждут.

Наступил момент истины.

Я все это время сознательно ходил вокруг да около, потому что не хотел раньше времени их спугнуть. Как я уже говорил, до правды можно добраться самыми разными путями. Главное – не переть напролом. Но теперь, если уж придерживаться этой убогой метафоры, мы вышли на финальный отрезок дороги, однако впереди по-прежнему находится преграда, так что, к сожалению, выбора у меня нет.

Я вынужден ее протаранить, и черт с ними, с последствиями.

Я знаю это. И они тоже знают. Томас закрывает глаза и стискивает кулаки, словно готовясь принимать удар.

И я обрушиваю его на них со всей мощью:

– Что случилось с Викторией?

Их головы поникают. Что у отца, что у сына. Глаза смотрят в пол. Выходит, говорить придется мне.

– Она мертва, так ведь?

Молчание.

– Она погибла в ту ночь. Первого января двухтысячного года.

Молчание.

– Как это произошло?

Молчание.

– У меня есть версия, если вы готовы ее выслушать.

Они не готовы. Меня это не волнует.

– Начнем с ваших алиби. Томас, вы сказали, что ваша бывшая подружка Лейси Монро позвонила вам, чтобы помириться. Судя по списку звонков, это было в 01:21. Все так?

Он кивает, не поднимая головы.

– Я нашел Лейси, – говорю я. – Она теперь живет в Портленде. Она подтвердила, что в ту ночь звонила вам, как вы и говорили, но вы приехали к ней только к пяти утра, почти через четыре часа, хотя она жила всего в двух милях от вас. Фэбээровцы, кстати, тоже обратили внимание на нестыковку. Отчасти поэтому вас подозревали. Но они решили, что вы, видимо, были настолько пьяны, что снова вырубились, и не стали копать дальше. – Я поворачиваюсь к отцу. – Арчи, вы изначально вовсе не собирались в Чикаго. Но вам неожиданно понадобилось алиби, а что может быть лучше, чем устроить сюрприз жене, прилетев к ней на частном самолете?

– Я не очень понимаю, к чему вы клоните, – говорит Арчи. – Все это ровным счетом ничего не доказывает.

– Верно, – говорю я. – Само по себе – ничего. Но заставляет задуматься. Вся эта суета – все временные лакуны и необходимость обеспечить себе алиби на этот период – наводит меня на мысль, что Виктория погибла в ту новогоднюю ночь, некоторое время спустя после того, как привезла Томаса домой. Таким образом, начинает выстраиваться последовательность событий. Ну что, мне продолжать?

Молчание.

– В девяносто третьем году в Нью-Йорке ввели электронную систему оплаты проезда по скоростным автомагистралям. Хотите верьте, хотите нет, но все данные до сих пор хранятся у них в базе. В ту ночь, Томас, вы с сестрой ехали на вашей «БМВ Е36» с номерным знаком «KTR–478». Как вы и сказали. В базе данных есть запись об этом. И вообще, в предшествовавшие месяцы вы очень активно пользовались этой машиной – в базе имеется множество записей об этом. Но знаете, что самое интересное? – Я подхожу ближе к Томасу. – После той ночи на ней никто никуда не ездил. Она ни разу больше не засветилась ни на одном пункте оплаты. Моя версия? Вы избавились от нее, потому что она была уликой. Видите, как начинает вырисовываться последовательность событий?

Они по-прежнему не смотрят на меня, но я знаю, что подошел совсем близко.

– Так что я задаюсь вопросом: что же произошло? Вы с Викторией благополучно добрались до дома. В это я верю. Тут все сходится. Так как же она погибла? Нам известно, что ее гибель каким-то образом связана с вашей «БМВ», поскольку вы от нее избавились. Могла Виктория самостоятельно разбить машину? Нет. Если бы это сделала она, в этом не было бы, выражаясь словами вашего отца, ровным счетом ничего противозаконного. Вы просто позвонили бы в полицию. – Я вновь поворачиваюсь к его отцу. – И вы, Арчи, тоже не могли быть за рулем. Тут мы руководствуемся той же самой логикой: если бы вы вели машину, в результате чего Виктория погибла, это был бы просто трагический инцидент.

Я снова принимаюсь расхаживать. Некоторое время я хожу туда-сюда, потом останавливаюсь прямо перед Томасом, совсем вплотную, так что он смотрит на носки моих ботинок.

– Выходит, за рулем были вы, Томас. Это единственный логически возможный вариант. Вы сказали мне, что вас четырежды задерживали за вождение в пьяном виде. Я проверил по базе. На самом деле задержаний было шесть. Всего за два месяца до этого, восьмого ноября, вы в пьяном виде сбили двух человек. Они остались живы, но серьезно пострадали. Тогда благодаря деньгам вашего отца это сошло вам с рук. Но на сей раз уже не сошло бы. Убийство собственной сестры – это не то, что можно замять.

Молчание.

– Вы слишком долго хранили эту тайну, – говорю я. – Расскажите мне, что произошло.

Я слышу за спиной глухой голос Арчи:

– Все сказанное не должно выйти за пределы этого помещения.

Я оборачиваюсь к нему.

– Все, что мы можем вам рассказать, чистой воды умозрительные рассуждения, – продолжает Арчи. – И ничего более. Мы ни в чем не признаемся.

– Арчи, – говорю я, – у меня нет при себе никаких подслушивающих устройств. Я не смогу ничего доказать. Мы с вами уже все это проговорили. Вы хотите контролировать меня, но вы достаточно умны, чтобы понимать: единственный способ этого добиться – рассказать мне правду. Потому что, если вы этого не сделаете, я не оставлю вас в покое.

Арчи понимает, что я настроен серьезно. Он смотрит на сына. Плечи Томаса поникли. Теперь и он наконец вскидывает на меня глаза. Хочет все рассказать. Я это вижу. Ему это нужно, ему необходимо каким-то образом снять с души эту тяжесть.

Я отхожу от него. Не хочу давить.

– Мы приехали домой, – невыразительным голосом принимается рассказывать Томас. – Как я вам и говорил. Остановились перед входной дверью. На улице было ужасно холодно. Виктория заглушила двигатель. Она поцеловала меня в щеку и сказала, что пойдет в дом, к папе. Я остался сидеть в машине. Я был пьян. В машине были еще наркотики. Много. Я открыл бардачок, оттуда что-то посыпалось. Кокаин. Я несколько раз нюхнул. Меня перестало клонить в сон, но из машины я не вышел. Потом стал снова звонить Лейси. Она не брала трубку. И вот я сижу один в холодной машине, пьяный, и в голову мне лезут всякие мысли. Я знаю, что Лейси ходит где-то с Джимом Делаппом, и от этой мысли мне невыносимо. Я схожу с ума от ревности. Поэтому я снова нюхаю. И снова. Потом еще раз звоню Лейси. И еще раз. В машине так холодно, что изо рта у меня идет пар. В своей голове я кажусь себе гигантским огнедышащим драконом. Я помню эту мысль. И тут наконец звонит телефон. Это Лейси.

Томас устремляет взгляд куда-то в другой конец оранжереи. Я кошусь на Арчи Белмонда. Лицо его залито слезами.

– Я беру трубку. Лейси в истерике. Она говорит, что любит меня, что использовала Джима Делаппа только для того, чтобы заставить меня ревновать, что она хочет меня увидеть, что я всегда был для нее единственным. Я говорю ей, что сейчас приеду, чтобы она никуда не уходила и не переживала, я уже еду. Я вешаю трубку и перебираюсь с пассажирского сиденья на водительское. Завожу машину. Я нужен Лейси. Она хочет ко мне вернуться. Надо ехать к ней как можно скорее. Жму на газ, и машина срывается с места. Я не могу ехать медленнее. Я не собираюсь ехать медленнее. Мне нужно к Лейси. Поэтому я вдавливаю педаль газа в пол и лечу по подъездной дорожке. На улице адский холод и, наверное, скользко, я не знаю, но я мчусь уже на полной скорости, и мне все равно. На повороте я слишком сильно выкручиваю руль, и машина вылетает с асфальта на траву, я не могу остановиться и тут внезапно в свете фар вижу лицо Виктории.

Я закрываю глаза.

– Она стоит неподвижно. Как парализованная. Ну, знаете это выражение про оленя в свете фар. Вик стоит у дерева, у старого дерева, которое раньше росло у нас во дворе. После того как она заглянула к папе, чтобы его поцеловать, она решила вывести Уинслоу на прогулку. Таким уж человеком она была. Она повела Уинслоу на улицу и теперь стоит неподвижно в свете фар, и все вдруг одновременно замедляется и ускоряется, я бью по тормозам, но оказывается, что это вовсе не тормоза, а снова педаль газа, и я на полной скорости влетаю в этот большой старый дуб. Срабатывает подушка безопасности, я бьюсь в нее лицом и слышу, как из нее с шипением выходит воздух. Я открываю дверцу машины, вываливаюсь наружу и вижу, что Виктория плашмя лежит на капоте. Уинслоу лижет ее лицо. Глаза у нее широко раскрыты и куда-то смотрят не мигая, как в тот момент, когда я увидел ее лицо в свете фар. И тогда я начинаю кричать…

Он замолкает. Мы все замолкаем. Я не дышу. Кажется, как будто вся комната тоже не дышит. Я вижу, как все происходит. Вижу это своим мысленным взором. И кажется, готов поклясться, что до сих пор слышу крик Томаса. Как будто он до сих пор не затих и, если мы все замрем, он будет становиться все громче и громче.

Но мы еще не закончили.

Я оборачиваюсь к Арчи:

– Вы услышали крик?

– Я услышал грохот, – говорит Арчи, и по лицу его ручьями текут слезы. – Я выскочил из дома и побежал на шум. И увидел свою дочь. Свою прекрасную, замечательную дочь, которая всего за несколько минут до этого поцеловала меня в щеку и пожелала счастливого Нового года…

Он явно готов потерять самообладание.

– Не надо, – говорю я. – Не сейчас. Нам нужно покончить с этим.

– Это все, – выдавливает из себя Арчи.

– Нет, не все.

– Остальное вы знаете.

– Мне нужно услышать это от вас, – говорю я.

Наконец он кивает, утирает лицо рукавами и пытается взять себя в руки.

– Я подбегаю к ней. Пытаюсь что-то сделать, ну, знаете, как будто есть какой-то способ все исправить. Я человек действия. Такой уж у меня характер. Я привык все держать под контролем. Я могу… Но она… она мертва. В этом нет никаких сомнений. И Томас кричит, что нужно вызвать «скорую», нужно куда-нибудь позвонить. Он вытаскивает телефон…

– Я собирался позвонить в службу спасения, – добавляет Томас.

– И внезапно я слышу собственный голос, который говорит: «Подожди». – Арчи выпрямляется и смотрит на меня. – Я не помню, чтобы в этом как-то участвовало мое сознание. Вот он я, стою над телом своей мертвой дочери, потерянный, совершенно убитый горем, – но в то же самое время вижу все с какой-то обостренной ясностью. Как будто, столкнувшись с самым худшим, что только можно себе вообразить, я обрел какую-то четкость мышления. И знаете, какой вопрос я себе задал?

– Нет, – говорю я. – Какой?

– Одного ребенка я уже потерял. Хочу ли я потерять и второго?

У меня такое ощущение, как будто в комнате внезапно холодает градусов на двадцать.

– Я вижу все на три или четыре хода вперед, – продолжает Арчи Белмонд. – Мы позвоним в полицию. Приедет целая толпа. Викторию уже не вернуть. Томаса арестуют. Послужной список у него и без того уже богатый, как вы и сказали. Теперь к нему прибавится еще один эпизод. Это в лучшем случае будет квалифицировано как ДТП, повлекшее по неосторожности смерть человека. В машине были наркотики. Кокаин. Прибавьте сюда еще это. От такого уже не отвертишься. Несмотря ни на какие деньги и влияние, Томас отправился бы в тюрьму на несколько лет. Из него сделали бы показательный пример, я уверен. И чем все это помогло бы Виктории? Она любила Томаса. Она не хотела бы ему такой судьбы. И самое главное, Викторию это все равно бы уже не вернуло. Смерть бесповоротна. Кому стало бы лучше оттого, что жизнь ее брата тоже была бы сломана? – Он снова повторяет: – Одного ребенка я уже потерял. Хочу ли я потерять и второго тоже?

Я киваю:

– Значит, полицию вы вызывать не стали.

– Не стал.

– И что вы сделали с ее телом?

– Мы похоронили ее. В лесу на участке. Потом устроили в том месте пожар. Сейчас никаких следов найти уже невозможно, если вы об этом думаете.

– Я думаю вовсе не об этом.

– Это было худшее, что мне доводилось делать. Мы с Томасом нашли в гараже лопаты. И похоронили ее. Я собственными руками похоронил свою дочь. Я до сих пор не понимаю, как я все это сделал. Земля была твердая. Но я был в каком-то ступоре. Наверное, мы с Томасом оба были в ступоре. Я не знаю, как вам это описать. Я действовал как робот. Возможно, потому, что было слишком больно. Я просто повторял себе: одного ребенка я уже потерял, я не могу потерять и второго. Мы привели в порядок место происшествия. Машину загнали в гараж. Вы правы. Ею никто и никогда больше не пользовался. Несколько месяцев спустя мы отвезли ее на авторазборку в Вермонт. Там ее спрессовали, распилили на куски и отправили на переработку. Я все продумал. Томасу велел ехать к Лейси. Это было важно. Нужно было вести себя как обычно. Обеспечить себе алиби. Я разбудил своих пилотов. Велел им готовить мой самолет к вылету. Воспользовался предлогом, что, раз проблемы двухтысячного года не возникло, мне нужно увидеть жену. Ну, вы все это знаете.

Я снова киваю.

– Я все еще мыслил на три или четыре шага вперед. После вечеринки Виктория собиралась ехать к подругам. Этим можно было воспользоваться. Все знают, что чем больше проходит времени, тем меньше остается следов и тем сложнее полиции расследовать дело. Поэтому я попытался извлечь из этого максимум возможного. Я отправлял эти сообщения с ее телефона, чтобы у нас было оправдание, почему мы так долго не сообщали о том, что она исчезла. Потом сообразил, что полиция может запеленговать телефон, и разбил его молотком.

Арчи некоторое время молчит.

– Кирс, – произносит он наконец, – у вас ведь есть сын.

– Есть.

– Есть ли что-то, на что вы не пошли бы ради того, чтобы спасти его?

Я ничего не отвечаю.

– И это сработало. Понимаете? Томас не сел в тюрьму. Он обратился за помощью. Начал новую жизнь. Его сестра – знаю, знаю, – но Вик так гордилась бы тем человеком, каким он стал.

Ну разумеется, сработало. Просто для этого потребовалось убить родную сестру. Им стоило бы запатентовать столь эффективный метод лечения наркоманов и алкоголиков.

Все это я думаю про себя. Вслух, разумеется, я ничего подобного не произношу. Мне нужно, чтобы он продолжал рассказывать.

– Значит, вы полетели в Чикаго, – говорю я.

– Да. Я собирался рассказать Талии о том, что произошло. Ну, то есть как можно утаить что-то подобное? Я думал, что она поймет, потому что для нее все обстояло в точности так же, как и для меня, – потеряем мы одного ребенка или обоих сразу? Но когда я приземлился, кое-что изменилось.

– Она была с другим мужчиной.

– Ну да, отчасти дело было и в этом тоже, хотя, по правде говоря, меня это практически не задело. По сравнению со всем, что произошло, это было ничто. Но даже до того, как я обо всем узнал, я сидел в самолете и проговаривал про себя то, что собирался сказать Талии. Это казалось мне самому вполне разумным – у нас есть шанс спасти хотя бы одного нашего ребенка, – а когда я прилетел в Чикаго и увидел лицо Талии, понял, что не смогу ничего ей сказать. Откуда мне было знать, как она отреагирует? Моя жена совсем не актриса. За это я ее и люблю. В ней нет ни капли притворства. Как я мог быть уверен, что она не сдаст Томаса? Что сможет достаточно убедительно притворяться, чтобы всю жизнь обманывать полицию, друзей и родных? А еще, когда я думал о той боли, которую испытывал сам – о боли от потери нашей дочери, – мне хотелось уберечь Талию от нее. – Арчи на мгновение отводит глаза. – Я люблю свою жену. Я не хотел подвергать ее такому.

– И вы ничего ей не сказали.

– И я ничего ей не сказал.

– Вы просто позволили ей жить с ложью.

– Неужели вы не понимаете? Ей в любом случае пришлось бы жить с ложью. Если бы я рассказал Талии о том, что сделал, она вынуждена была бы жить с той же самой ложью, с которой пришлось жить нам с Томасом, притворяться, что ее дочь была похищена или сбежала. Если бы я ничего не сказал, она вынуждена была бы жить с ложью незнания правды. Скажите мне, Кирс, что лучше?

Я ничего не отвечаю.

– Вот какой у меня был выбор. Потерять одного ребенка или обоих? Втянуть жену в свою ложь или позволить ей жить с ложью, которая представлялась мне меньшим злом? Я поступил так, как в тот момент мне представлялось более правильным. И если бы я сейчас мог вернуться в прошлое и что-то изменить, я вовсе не уверен, что сделал бы иной выбор. Томас стал другим человеком. Моих чудесных внучек, наших солнышек, не было бы на свете. Вам же наверняка приходилось слышать пословицу, что нельзя приготовить омлет, не разбив яиц? Так вот, яйца все равно уже разбились. Я мог бросить все как есть, а мог попытаться приготовить из них омлет.

Я против воли хмурюсь:

– Боже правый, это то, в чем вы пытаетесь себя убедить?

– Трагедия – чертовски хороший учитель. Только очень уж безжалостный.

Помнится, я что-то подобное слышал от Томаса.

– Только я оказался не прав в одном, – продолжает Арчи. – Ужасно не прав. Ну или я долго так думал.

– И в чем же?

– Возможно, мне все-таки стоило сказать Талии правду, – говорит он. – Утаив от нее то, что случилось на самом деле, я дал ей надежду. Люди считают, что надежда – это что-то хорошее, но на самом деле это не так. Каждое утро моя жена просыпалась и надеялась – надеялась! – что сегодня мы наконец отыщем Викторию. Неведение ее убивало.

Я очень хорошо это понимаю. Что-то подобное я говорил Талии.

«Ничто не исцеляет травму лучше, чем возможность получить ответы на все мучающие тебя вопросы и поставить точку».

– Я привык решать проблемы, – продолжает Арчи. – Я никогда не сдаюсь. Я продолжаю искать решения. Но тогда я не знал, что делать. Не мог придумать никакого решения. Очень долгое время.

– И тут вам подвернулась Анна.

– Да.

– Проблема решена, – говорю я.

– Я знаю, что вы мне не поверите, но…

Я вскидываю ладонь. Мне не хочется в очередной раз выслушивать одно и то же.

– Может, сейчас как раз подходящий для этого момент?

– Что вы имеете в виду?

– Может, сейчас как раз подходящий момент для того, чтобы все рассказать Талии?

Арчи Белмонд хмурится:

– Какой в этом смысл? Можете представить себе, какую новую боль это ей причинит?

– Правда освободит вас, – говорю я.

– Вы же не настолько наивны, Кирс. – Арчи прокашливается, и я почти физически ощущаю, как в комнате изменяется атмосфера. Он встает, и я вижу, что теперь он уверенно держится на ногах. – Я могу помочь вам и вашей семье больше, чем вы моей, – говорит он уже своим всегдашним тоном. – Вы проделали впечатляющую работу. Думаю, вы заслужили премию…

– Я хочу получить сумму, которая мне причитается, – перебиваю я его. – И ни центом больше.

Он кивает и благоразумно предпочитает промолчать.

Я все равно не знаю, что можно сделать. Ничего доказать я не могу. Арчи прекрасно это знал, когда соглашался со мной встретиться. Он по-прежнему контролирует ситуацию. Никакими реальными уликами я не располагаю. Все было слишком давно. Даже если бы мне и удалось что-то доказать, срок давности уже вышел. В тюрьму Томаса никто не посадит.

И какой тогда во всем этом смысл?

Откровенно говоря, я понимаю, перед каким чудовищным выбором Арчи как отец оказался в ту ночь. Меня приводит в ярость мысль о том, как он поступил, но я его понимаю. Потерять одного ребенка или двоих сразу. Так ему это виделось. Холодный расчет – но был ли он правильным? Предположим, у Генри была бы сестра и с ней произошло бы нечто подобное. Как бы я поступил? Надеюсь, не так, как Белмонд, но я его понимаю. То, что произошло, переломало их всех, но, возможно, тяжелее всего пришлось именно Арчи.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

– И что вы намерены делать? – спрашивает Арчи.

Я ничего не отвечаю. В ушах у меня звучат последние слова Анны.

– Сперва ты должен пообещать мне.

– Что пообещать?

– Что не причинишь им зла. Что защитишь их.

Я думаю об этом. А потом иду к выходу.