Гольфист Гэри ждет меня в своем «рейнджровере».

– Ну, рассказывайте.

Я ничего не говорю. Он понимает меня без слов и включает зажигание.

Томас мне солгал. В курсе ли его родители?

Я проверяю телефон. Звонили Молли и Марти. Первой я перезваниваю Молли.

– Ты ведешь себя как идиот, – говорит она вместо приветствия.

– Я уже еду обратно в больницу.

– Не трудись.

– Что?

– Я попросила их тебя выписать. Приезжай домой. Я приготовила тебе постель.

– И губку для обтирания?

– Не нарывайся, – говорит Молли. – Но да.

Я перекладываю трубку в другую руку.

– Я люблю тебя, – говорю я.

– Попробовал бы ты меня не любить. – Потом добавляет: – У тебя этот особый голос.

– Какой голос?

– Какой у тебя бывает, когда в деле все хуже некуда.

– Ты хорошо меня знаешь.

– Не хочешь рассказать? – спрашивает она.

– Не сейчас. Надо все хорошенько обдумать.

– Тогда потом, – говорит она.

– Потом.

– После того, как я оботру тебя губкой.

– Точно не раньше, – говорю я.

Потом я перезваниваю Марти. Он отвечает с первого же гудка и спрашивает:

– Ну, что тебе удалось узнать?

– Сперва ты, – говорю я.

– Предварительные результаты баллистической экспертизы пистолета, обнаруженного на месте убийства Брайана Пауэлла, показали, что это тот же пистолет, из какого стреляли в тебя и Викторию Белмонд.

Новость не становится для меня неожиданностью.

– Это пистолет того же типа, как тот, из которого застрелили Николь Бретт. Ты, наверное, уже и так догадался.

– Угу.

– Не тот же самый пистолет. Но тот же тип. «Вальтер ППК». Неплохое совпадение.

Мне не хочется сейчас углубляться в эту тему.

– Когда умер Пауэлл?

– Сложно сказать. Вскрытие еще не завершено, но по приблизительной оценке – между тридцатью шестью и сорока восемью часами назад.

Я задаю ему напрашивающийся вопрос:

– Вы вызвали Теда Грейсона на допрос?

– Мы пытались. Его адвокатша сказала, что он не будет отвечать ни на какие вопросы. У него вроде как алиби. Свидетели утверждают, что Грейсон практически безотлучно находился в хосписе у постели матери – для него установили койку в палате, – но, думаю, он вполне мог вылезти через окно или улизнуть еще каким-нибудь способом. Это же не Форт-Нокс, охранять его нет необходимости. Кто будет вламываться в хоспис?

Телефон начинает вибрировать. Я смотрю на экран. Это Дженнифер Шульц из «Абеоны». Говорю Марти, что перезвоню, и переключаюсь на другую линию.

– Я уже почти готова была прекратить, – говорит Дженнифер Шульц.

– Прекратить?

– Поиски. Я видела в новостях, что Викторию Белмонд застрелили на улице. Вы были с ней?

– Да.

– Вы тот второй человек, который попал под огонь?

– Да.

– Рана серьезная?

– До свадьбы заживет.

– Вы сказали мне, что Виктория Белмонд хочет знать ответы. Но ее больше нет в живых. Зачем ворошить прошлое? Это все-таки мои родители, мне нелегко.

Гэри время от времени на меня косится.

– Но вы все равно продолжили поиски, – говорю я.

– Да.

– И?..

– Можете подъехать ко мне в офис? – просит Дженнифер Шульц. – Это не телефонный разговор.

Час спустя я сижу в офисе «Абеоны» в обществе Дженнифер Шульц. Она разворачивает ко мне монитор своего компьютера, и, когда я вижу изображение на экране, мне кажется, будто меня огрели по голове дубиной.

Я не скрываю своих чувств.

– Судя по всему, это она, – говорит Дженнифер.

Это не просто она. Это Анна, которую я знал. Может, на год-два моложе, чем была, когда мы с ней познакомились. Я внезапно вновь переношусь на «Дискотеку пальмерас» и вижу на танцполе ее. Вот так, в мгновение ока. Я уже говорил: если я попрошу вас представить лицо человека из прошлого двадцатипятилетней давности, вам будет сложно. Вы помните и не помните его одновременно. Этот образ несколько искусственный, собранный воедино сквозь призму ностальгии, эмоций, реальности. Но передо мной – именно та Анна, которую я знал.

Лицо Анны снято крупным планом для модельного портфолио. Я не специалист, но освещение, кадрирование, композиция – все выглядит довольно профессионально. Анна смотрит в камеру кротким и в то же самое время располагающим взглядом – красивая девушка, да, но не пугающе красивая.

Она улыбается, но улыбка выглядит вымученной, и я не вижу в ней ничего, что даже отдаленно напоминало бы радость.

А еще Анна кажется мне напуганной.

Ничего такого определенного. Возможно, это все мои проекции. Но я вижу и страх, и попытку спрятаться от камеры, как будто Анна подсознательно ожидает от нее какого-то подвоха, и у меня защемляет сердце.

– Ее настоящее имя – Анна Марстон, – говорит Дженнифер Шульц. – В агентство ее привел мой отец. Она попалась ему на глаза в торговом центре «Король Пруссии». Она была там одна. Без друзей. Иногда это красноречивый признак. Какая девочка-подросток будет бродить по торговому центру в одиночестве? Как будто она легкая добыча. Думаю, отец пустил в ход свою всегдашнюю тактику: «Ты очень красивая. В тебе определенно есть что-то этакое». – Дженнифер говорит скороговоркой, как будто хочет поскорее покончить с этим, что вполне объяснимо. – Анна вполне однозначно дала понять, что у нее нет денег на модельное портфолио – еще один признак легкой добычи. После этого папа, скорее всего, сказал что-то вроде того, что он видит в ней такой потенциал, что готов предоставить ей, – она пальцами изображает кавычки, – «стипендию» и заплатить за портфолио из своего кармана. В зависимости от ситуации он мог отвести Анну на фудкорт и накормить ее. Или в «Гап» или «Лимитед», чтобы купить одежду для фотосессии. Она была бы глубоко тронута его добротой, пусть даже и отнеслась бы к нему с некоторой настороженностью. Девушки вроде Анны обыкновенно непривычны к доброте, в особенности со стороны мужчин. Подозреваю, что в этот момент в игру должна была вступить моя мать. Женщина в возрасте должна была показаться девочке-подростку менее угрожающей.

Я смотрю на снимок и качаю головой.

– Это такой способ усыпить бдительность, – говорит Дженнифер. – И да, это отвратительно.

– Что вы о ней знаете? – спрашиваю я.

– На этой фотографии Анне Марстон шестнадцать. Она была снята десятого февраля две тысячи первого года. Анна родилась в Стейт-Колледже, в штате Пенсильвания. Мать растила ее в одиночку. Кто был отец, я не знаю – не уверена, что она сама это знала. Ее мать работала в кафетерии в Пенсильванском университете. Она умерла, когда Анне было девять. От чего, не знаю. После ее смерти Анна переехала в Спрюс-Крик к тетке, потому что никаких других родственников у нее не осталось. Тетка была наркоманка. В доме постоянно толклись мужчины. Кто-то нормальный, большинство – нет. Анна была хорошенькой. Дальше можно не рассказывать, и так все понятно. Спрюс-Крик знаменит своей рыбалкой. Один из инструкторов положил на Анну глаз. Тогда она сбежала. Анна была в бегах три недели, когда встретила в торговом центре моего отца.

Я смотрю на фотографию и думаю о девушке, с которой познакомился вскоре после того, как был сделан снимок. Меня переполняют эмоции, и я с трудом держу себя в руках.

– Ее тетка до сих пор жива? – спрашиваю я.

– Не знаю. Мне не удалось ее найти, но не могу сказать, чтобы я так уж усердно искала.

– И что случилось с Анной после этого?

– Точно не знаю, но, думаю, мы можем догадаться. В агентстве ей, скорее всего, сказали, что за границей для нее есть работа. Моделью, официанткой, нянькой – не важно. Они отправили ее туда. Получили свои деньги. А про Анну больше никто ничего не слышал. Мои родители не интересовались ее дальнейшей судьбой, потому что не хотели ничего о ней знать. Но Анну заставили или заниматься проституцией, или зарабатывать деньги каким-то иным способом. Вы говорили, она занималась мошенничеством вместе с каким-то голландцем. Может, это не так ужасно, как некоторые другие занятия, но, думаю, все равно жизнь у нее была не сахар.

Мы некоторое время сидим молча. Потом Дженнифер Шульц показывает мне еще несколько снимков из модельного портфолио Анны. Фотографии в полный рост. Все они в обычной одежде, вполне скромные, ни малейшего намека на что-то провокационное. Примерно такие раньше печатали в воскресных газетах в рекламе магазинов вроде «Сирс» или «Джи-Си Пенни». Интересно, они до сих пор публикуют рекламу? Остались еще люди, которые пролистывают рекламный раздел в толстой воскресной газете? Я не знаю. Не знаю даже, почему думаю о такой ерунде, а может, и знаю. Может, мой мозг забивает эфир всякими глупостями, потому что картина в голове наконец-то начала складываться и я не хочу видеть правду.

Это не мешает Дженнифер Шульц задать мне напрашивающийся сам собой вопрос:

– Это женщина, которая выдавала себя за Викторию Белмонд?

Я ведь все знал, так ведь? Все с самого первого дня было у меня перед носом. Почему она жила такой отшельницей? Почему отказывалась встречаться со старыми подругами, с той же Каролиной Беркетт? Почему они вообще меня наняли? Почему она врала, что не помнит Испанию?

– Кирс?

Я не знаю подробностей. Пока не знаю. Но в общих чертах картина ясна.

– Так была та убитая женщина Викторией Белмонд или нет?

Я не даю ей ответа, по крайней мере не вслух, но в своей голове я его знаю.

Она была Викторией Белмонд. И в то же самое время не была ею.