Минут через десять Гэри говорит:
– Вам нужно знать кое-что еще. Пришло, пока мы ждали полицию.
– Что там?
– Откройте мой айпад.
Я достаю его из выемки в панели между нами и разблокирую. Когда экран оживает, я узнаю старый черно-белый стоп-кадр из записи с уличной камеры видеонаблюдения, на котором Виктория Белмонд выходит из паба «Маккейб» в 23:17 31 декабря 1999 года, в ночь своего исчезновения.
– Всплыло что-то новое? – спрашиваю я.
– Мы решили присмотреться к этой старой видеозаписи повнимательнее.
– Ясно.
– Я знаю, что ФБР и другие следователи уже изучили ее вдоль и поперек еще в двухтысячном году, но с тех пор мир немного изменился. В общем, вы видите на тротуаре Викторию, так?
– Так.
– Если вы запустите видео, то увидите следующие восемь секунд после того, как проходит Виктория Белмонд. Это все, что у нас есть, но больше ничего и не нужно. Там на улице и другие люди, разумеется. Мы, кажется, насчитали четырнадцать. Не то чтобы это было удивительно. Типичная нью-йоркская улица в новогоднюю ночь. Но через восемь секунд после Виктории вы увидите еще одну девушку, которая быстро идет в том же направлении. Как будто пытается ее догнать. Она появится слева, третья по счету девушка после Виктории Белмонд. Видео на ней обрывается. Давайте. Включайте.
Я указательным пальцем нажимаю на маленький треугольничек посреди экрана.
И вновь я смотрю на размытые черно-белые кадры, снятые сверху, и на Викторию, которую видно по большей части со спины. Я уже видел эту запись раньше, разумеется, но на сей раз что-то в ней не дает мне покоя. Не могу понять, что именно, решаю не думать пока об этом – сейчас не до того – и вижу, как мимо проходит другая девушка, очень быстро, как будто, как и предположил Гэри, пытается догнать Викторию.
Видео застывает.
Я прищуриваюсь. Потом пытаюсь пальцами увеличить изображение, но от этого оно становится лишь еще более размытым. У девушки светлые волосы, собранные в хвост, но, как и с Викторией Белмонд, лица ее толком не видно.
– Ну так вот, – продолжает Гэри, – как я уже сказал, на этом видео присутствует четырнадцать человек. Розовые Пантеры попробовали новый способ их идентифицировать.
– Что за способ? – спрашиваю я.
– Они взяли школьный фотоальбом и отсканировали фотографии всех одноклассниц Виктории при помощи какой-то новой поисковой программы с встроенным искусственным интеллектом. Она пока что совсем сырая и не очень точная, но может сказать, например, кто из девушек более-менее подходит под описание внешности и прически.
– И, судя по всему, нашли совпадение?
– Всего одно, – отвечает Гэри, не отводя глаз от дороги. – Всего одну девушку.
– И кто же она?
– Судя по тому, что выдала программа, с вероятностью в девяносто восемь целых семь десятых процента это Каролина Беркетт.
Я откидываюсь на спинку сиденья.
– Не хотите поговорить? – спрашивает Гэри.
– Не сейчас.
Я закрываю глаза и пытаюсь понять, как это все взаимосвязано. Виктория Белмонд уходит с вечеринки, которую сама же и организовала. Каролина Беркетт, помогавшая ей с организацией, уходит следом за ней.
Почему?
Наверное, придется спросить об этом у нее самой.
Мы съезжаем с автомагистрали и принимаемся петлять по бесконечным развязкам, после чего едем по длинной, узкой, обсаженной деревьями улице до тех пор, пока не оказываемся в тупике. Никаких построек у дороги не видно. Никаких опознавательных знаков и указателей тоже нет. Ничего. Если не знаешь, где находится восстановительный центр «Солемани», то ни за что его не найдешь. С подобного рода заведениями всегда так. Мы едем по узкой неасфальтированной дорожке до тех пор, пока не утыкаемся – угадали! – в ворота со сторожевой будкой и охранником. Охранник подходит к машине:
– Чем могу помочь?
Я опускаю окошко и веду переговоры:
– У меня назначена встреча с Каролиной Беркетт.
– Ваше имя?
– Сами Кирс.
Охранник вразвалочку возвращается в свою будку и берет телефон, не сводя с меня тяжелого взгляда, словно опасается, как бы я не стибрил у него серебряные ложечки. Несколько секунд спустя он кладет трубку и снова выходит к нам.
– Поезжайте вперед до гостевой парковки. Она будет с правой стороны. Вас там встретят.
Я козыряю ему.
Он наклоняется к машине:
– Сэр?
Теперь он обращается к Гэри.
– Да?
– Пожалуйста, ни в коем случае не выходите из машины.
– Понял.
Въезд перекрыт шлагбаумом. Охранник нажимает на кнопку, и шлагбаум поднимается. Мы медленно едем по дорожке.
– Кажется, мне надо отлить, – говорит Гэри.
– А как бы ты поступил, если бы понадобилось отлить прямо во время прохождения дистанции в гольфе?
– Отошел бы за дерево.
– Серьезно?
– Ну да. Все мужчины так делают. Это практически обряд инициации.
Я качаю головой:
– Странные люди вы, гольфисты.
Впереди показываются здания из серого кирпича. Старинные здания. С прекрасной архитектурой. Все здесь пропитано ощущением покоя, безопасности, близости к природе. Если вы богаты и страдаете какой-либо зависимостью, «Солемани» производит впечатление приятного местечка, чтобы от нее избавиться.
Молодая женщина на гольф-каре уже ждет нас на гостевой парковке. На шее у нее шелковая косынка персикового цвета, как у стюардессы.
– Могу я взглянуть на ваши документы?
Я протягиваю права. Она достает мобильный телефон, фотографирует их и возвращает мне. Потом приглашает меня перебраться в гольф-кар.
– Каролина ждет вас в Брокльхерст-холле. Я вас туда отвезу.
По пути вверх по склону холма мы проезжаем мимо фонтана со статуей, которая кажется мне похожей на Святую Деву. Я вопросительно смотрю на свою провожатую, и та улыбается.
– До тысяча девятьсот семьдесят восьмого года здесь располагался женский католический монастырь. Тут, насколько я понимаю, жило множество монахинь.
Надо полагать, думаю я. Если здесь был женский монастырь, в нем должны были жить монахини.
– Все монахини, жившие здесь, давали обет бедности.
– Очень даже приятное местечко для того, чтобы дать обет бедности, – замечаю я.
Женщина весело смеется и сворачивает к еще одному серому зданию.
– Вот мы и приехали. Вход вон в ту дверь.
Очередной охранник впускает меня внутрь. Меня просят пройти через металлодетектор – подозреваю, скорее для проформы, чем для чего-либо еще. Почему именно теперь? Почему не на въезде на территорию? С другой стороны рамки детектора меня встречает женщина и с улыбкой пожимает мне руку.
– Добрый день, меня зовут Кейт Бойд. Я координатор в «Солемани». Каролина ждет на террасе. Я вас провожу.
Стук каблуков Кейт Бойд громким эхом отдается в пустом коридоре. Интересно. Атмосфера в этих безмолвных каменных стенах в самом деле напоминает монастырскую, тем не менее эта дама предпочитает носить туфли на высоком каблуке, стук которых неминуемо будет звучать в гулком коридоре пистолетными выстрелами. Зачем? Почему не выбрать обувь на мягкой подошве?
Когда я вхожу, Каролина Беркетт стоит. Она говорит с каким-то мужчиной, в котором я узнаю Кристофера Суэйна. Мы с мистером Суэйном никогда не встречались прежде, но я знаю, что он один из подручных Беркеттов в их грязных делишках. Печально видеть, что годы спустя Суэйн все еще тут. При виде меня Суэйн берет руки Каролины в свои, смотрит на нее и кивает. Та кивает в ответ. Затем Суэйн разворачивается, несколько долгих секунд молча сверлит меня взглядом и, ни слова не говоря, выходит.
Я помню Каролину худенькой и хрупкой серой мышкой, то и дело моргающей, будто в ожидании, что ее ударят. К изумлению моему, сегодня она выглядит совершенно не так. Передо мной совсем другая Каролина Беркетт. У нее прямая осанка и твердый взгляд. Интересно, это пребывание здесь оказало на нее столь благотворный эффект или я просто впервые вижу ее не в присутствии матери?
– Я оставлю вас наедине, – говорит Кейт Бойд, – если вы не против, Каролина.
– Не против, – отвечает та.
– Я буду рядом, на всякий случай. Просто позовите, если понадобится.
– Спасибо, Кейт, – говорит Каролина.
Мы оба стоим молча, прислушиваясь к удаляющемуся стуку каблуков. На Каролине черный свитер с высоким горлом. Никаких украшений. Почти никакой косметики. Повторюсь, это совсем другая женщина, не та, которую я видел в Фарнвуде.
– Вы здесь по поводу Виктории, – говорит Каролина.
– Да.
– Я только сегодня узнала, что ее убили. Нам здесь не разрешают смотреть новости. Никаких телефонов, никакого интернета, никаких соцсетей.
– Звучит неплохо, – говорю я и пытаюсь улыбнуться.
Каролина улыбается в ответ:
– Тут и в самом деле неплохо, да.
Терраса выглядит как недавняя пристройка, которую пытались вписать в существующую архитектуру, но получилось не очень. Крыша сводчатая. Растения кажутся слишком уж зелеными – у меня закрадывается подозрение, что они искусственные. В центре два кожаных кресла. Каролина предлагает мне сесть. Я опускаюсь в одно из них. Каролина садится во второе.
– Что вы хотите знать, мистер Кирс?
Я всегда ношу с собой блокнот. И иногда даже им пользуюсь, не потому, что боюсь что-то забыть – я всегда помню важные вещи, – а ради психологического эффекта. Одних вид блокнота расслабляет. Других заставляет насторожиться. Сейчас я не достаю блокнот с ручкой из кармана, а сразу приступаю к делу.
– Когда вы в последний раз видели Викторию? – спрашиваю я.
Каролина без запинки отвечает:
– Тридцать первого декабря тысяча девятьсот девяносто девятого года.
– В день, когда она пропала?
– Пропала, – повторяет Каролина и склоняет голову набок. – Я думала, Викторию похитили.
– Вероятно, так оно и было, – говорю я.
– Вероятно?
– У нее в памяти было множество провалов, – говорю я, хотя мне и не очень нравится то обстоятельство, что внезапно на вопросы отвечать приходится мне. – Вы ведь с ней были близкими подругами, верно?
– Да. В старших классах.
– Насколько мне известно, – продолжаю я, – это вы с ней организовали ту новогоднюю вечеринку в пабе «Маккейб».
– Это правда.
– Чья была идея?
Каролина трет подбородок:
– А знаете что? Я точно не помню. Кажется, мы с ней просто говорили о том, что бы такое устроить в ту ночь. Не просто же Новый год. Новое тысячелетие и все такое. Мы обе решили, что нужно устроить вечеринку – или у них дома, или у нас в Фарнвуде. Беркетты устраивали множество мероприятий, как вы можете себе представить. Но у моих родителей было запланировано какое-то свое сборище, а мы с Викторией хотели что-то свое, отдельное. Хотели почувствовать себя взрослыми, понимаете?
– Вы сказали, что после той ночи никогда больше Викторию не видели.
– Совершенно верно.
– Значит, когда одиннадцать лет спустя Виктория вернулась…
– Нет, мы с ней не встречались.
– Почему? То есть вы же с ней были близкими подругами. Вы наверняка обрадовались, ну или хотя бы испытали облегчение, когда узнали о том, что ее нашли?
– Я обрадовалась. Очень. И пыталась с ней встретиться. Мне кажется, и остальные девушки пытались. Сначала нам говорили, что Виктории нужно время, чтобы прийти в себя. У нее была обширная программа реабилитации. В какой-то момент ее родные дали нам понять, что попытки вспомнить прошлое могут причинить Виктории вред. И через некоторое время мы все, наверное, просто перестали пытаться.
– И вы ни разу не столкнулись с ней где-нибудь случайно?
– Ни разу. Одно время ходили слухи, что Виктория живет в Коста-Рике. У Белмондов там поместье. Но я не знаю, правда это или нет. Я никогда не видела ее в городе или в каких-нибудь ресторанах, если вы это имеете в виду.
Я киваю.
– Можете рассказать мне о той ночи, когда Виктория пропала?
Каролина мрачнеет.
– Я очень тяжело это пережила.
– Разумеется, – говорю я, вкладывая в свой тон максимум сочувствия вкупе с трагическим лицом. – Вы ведь были близкими подругами. Вместе организовали вечеринку. А потом она – пф-ф! – и исчезает. Это наверняка стало для вас огромной травмой.
– Стало.
– Вы помните, при каких обстоятельствах видели ее в ту ночь в последний раз? – Каролина мгновенно напрягается, и я тут же даю заднюю. – Или, может быть, давайте лучше начнем с начала. Как вы с Викторией добирались до паба «Маккейб»?
– Томас. Ее брат.
– Томас вас подвез?
– Да. – Она морщится. – Он был пьян. Мы пытались заставить его остановиться, чтобы кто-то из нас мог пересесть за руль.
– Но Томас вас не послушал?
– Томас нас не послушал, – эхом отзывается Каролина. – Кажется, в то время было какое-то правило насчет того, что нужно быть старше девятнадцати, чтобы водить на Манхэттене. Томас, возможно, сослался на это – что мы недостаточно взрослые, так что, если бы мы даже захотели вести машину сами, это было бы противозаконно. – Она улыбается. – Виктория, кажется, парировала, сказав что-то вроде: «Ну, садиться за руль в пьяном виде тоже противозаконно».
– Туше́, – говорю я, подхватывая шутку. – А больше ничего вы об этой поездке не помните?
Каролина задумывается.
– Нет, почти ничего. Вик позвала его к нам на вечеринку. Я это помню. Я была в ужасе.
– Вы не хотели, чтобы ее брат приходил?
– Нет.
– Почему?
– Потому что он был слишком взрослый, противный и пьяный.
– Ясно, – говорю я. – Значит, он высадил вас у паба «Маккейб». Вы с Викторией приехали туда первыми. И видимо, стали готовиться к вечеринке?
– Да. Ничего такого особенного. Развесили шарики. У нас были заказаны стаканы с цифрами «2000». Колпаки, флажки, свистульки, все такое.
– А потом начинают прибывать ваши гости.
– Да.
– И вечеринка идет полным ходом.
– Да.
– Были какие-нибудь странности, которые вам запомнились?
Каролина начинает юлить:
– Да ничего такого особенного.
– А не особенного?
– Что? А. Нет. Ничего.
– А что вообще вам запомнилось?
– Не знаю. Вечеринка как вечеринка.
Время перейти к делу.
– Когда вы заметили, что Виктория ушла?
– Я вообще не уверена, что заметила это.
Руки Каролины лежат на коленях. Она пристально их рассматривает.
– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я.
– Ну, я помню, что мы включили телевизор и стали смотреть отсчет до полуночи. Потом посмотрели, как на Таймс-сквер опускают хрустальный шар. Играла «1999» Принса. И наверное, я стала оглядываться по сторонам в поисках Виктории. Чтобы отпраздновать этот момент с ней. Но нигде ее не увидела.
– Вас это удивило?
Каролина пожимает плечами:
– Я к тому времени была уже немножко в подпитии. Мне это не показалось чем-то суперважным.
– А остаток ночи? Тогда вы уже заметили, что ее нет?
– Не помню. Я ушла с большой компанией друзей. Таких компаний было еще несколько. Наверное, я решила, что она присоединилась к какой-нибудь из них.
Я киваю. Потом смотрю ей в глаза. Каролина отводит взгляд.
– Я пытаюсь понять, каким должен быть мой следующий ход, Каролина.
– Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду, я знаю, что вы мне лжете.
– Что?..
– Поэтому, – продолжаю я, – задаюсь вопросом почему. Вы что-то сделали Виктории в ту ночь? Что вы пытаетесь скрыть?
– Я не лгу…
– У нас есть запись с уличной камеры видеонаблюдения, на которой видно, как вы выбегаете из бара на улицу следом за Викторией в 23:17.
Ее лицо белеет.
– Мне известно также, что полиция пыталась вас опросить, но тогда ваша семья этому воспротивилась. Я не знаю почему. Меня этот вопрос даже не особенно занимает. Но прошло двадцать пять лет, Каролина. Виктория была вашей подругой. Ее больше нет в живых. – И тут я принимаюсь льстить напропалую. А почему нет? Я наклоняюсь ближе и разве что не беру ее за руку. – Это ведь и в ваших интересах тоже, – говорю я, понизив голос. – До той ночи все у вас в жизни складывалось превосходно. Успех. Счастье. Вы были умны. Люди вас любили. Вы любили людей.
Все это чушь собачья, но я не сомневаюсь, что Каролина купится на такой нарратив. Мы всегда покупаемся на нарративы, которые нам нравятся. Моя мать была психологом в частном колледже. Она любила давать студентам тест «на определение типа личности». И «результат» оглашала всем и всегда один и тот же: «Вы такой человек, который какую-то просьбу родителей, например прибраться у себя в комнате, может и не спешить выполнять, зато стоит вам только чего-то захотеть по-настоящему, стоит вам только приложить к этому усилия, как вы первым добиваетесь желаемого». Она говорила это каждый раз каждому студенту, и каждый раз и сам студент, и его или ее родители согласно кивали, потому что всем нам нравятся подобные нарративы про нас.
Я надеюсь, что к Каролине этот ключик тоже подойдет.
– Я здесь не для того, чтобы навредить вам, – говорю я. – Что бы тогда ни произошло, это останется между нами. Даю слово. Но мне необходимо знать. И более того, Каролина, вам необходимо мне это рассказать. Я не стану утверждать, что правда освободит вас, но…
– Вы правы. – По лицу ее начинают катиться слезы. – Это моя вина.
Я поудобнее устраиваюсь в кресле и жду.
– Та ночь… Она навсегда все изменила. Я хотела быть мужественной, хотела сразу рассказать правду, но моя мать… она велела мне никогда не говорить об этом. Даже приказала. Поэтому я затолкала все внутрь себя. Мать даже отослала меня прочь. Как сейчас. Как всегда, когда у меня возникает какая-то проблема – или, наверное, правильнее будет сказать, когда я сама становлюсь проблемой. Мы, Беркетты, не разбираемся со своими проблемами. Вместо этого мы прячем их здесь.
Я ничего не говорю. Жизнь и работа в полиции научили меня одному: не мешай человеку, когда он движется в нужном тебе направлении.
– То, что в ту ночь произошло с Викторией, – продолжает Каролина, – произошло по моей вине.
Я делаю над собой усилие, чтобы усидеть на месте. И устремляю на Каролину самый свой искренний, самый проникновенный взгляд. «Я с тобой, – говорит этот взгляд. – Я все понимаю. Я выслушаю тебя с уважением и без осуждения». Вот что я пытаюсь вложить в этот взгляд. Он срабатывал в прошлом. Я очень надеюсь, что сработает и сейчас.
– Тогда на дворе был девяносто девятый год, – говорит Каролина. – Это сейчас всем все равно. Но не в девяносто девятом.
Я по-прежнему молчу.
– Мы с Викторией были больше чем подругами.
Каролина вскидывает голову и смотрит мне прямо в глаза. Я встречаю ее взгляд и пытаюсь мысленно убедить ее продолжать.
– В нашей школе это ничем хорошим бы не закончилось. Я встречалась c квотербеком нашей школьной команды по футболу, прямо как в каком-то дурацком клише. Его звали Бафф Данело. Он был на вечеринке в ту ночь. Бафф не знал про нас с Викторией, разумеется. Никто не знал. Бафф просто думал, что я сохраняю себя для будущего мужа. Но на самом деле он служил для меня… не знаю, кажется, это называется «прикрытием»? – Она устремляет взгляд куда-то поверх моего плеча, склоняет голову влево. – Виктория была моей первой любовью, и когда я об этом думаю, когда думаю обо всей своей жизни, возможно, вообще единственной. Потому что я так никогда и не оправилась от потери. Мы с ней не расходились. Мы не надоели друг другу, не переросли свои чувства, не отдалились со временем. Ничего такого. Мы были неразлучны, безнадежно влюблены друг в друга и вынуждены скрывать это за фасадом дружбы. А потом, когда наши отношения были на самом пике, Виктория вдруг взяла и просто… – Каролина умолкает и пожимает плечами. – Исчезла.
Я по-прежнему молчу.
– В ту ночь я слишком много выпила. Это отговорка, которой я пользуюсь. Но на самом деле в нашей жизни просто наступил переломный момент. Новый год, новое тысячелетие, новая я. И я так любила Викторию. Хранить наши чувства от всех в тайне поначалу было захватывающе, но в какой-то момент стало невыносимым. У меня было такое ощущение, как будто я потеряю ее, если не сделаю следующий шаг. Понимаете, что я имею в виду?
– Понимаю, – говорю я.
– Мне хотелось раструбить о нас на весь мир. И плевать на последствия. А Бафф вдруг просто как с цепи сорвался. Стал лапать меня за задницу и пьяно шептать на ухо, как мы с ним начнем новый год с лишения меня девственности, ха-ха, гадость какая, и тут я смотрю в другой конец зала и вижу Викторию. Она разговаривает по телефону, прислонившись к барной стойке, и на лице у нее такое выражение, которое бывает, когда она очень-очень сосредоточенна. Она такая ослепительная в своем белом платье, такая красивая, что сердце у меня готово разорваться от любви. – Каролина зажимает ладони между коленями. – Я не знаю, зачем я это сделала. Надо было думать головой. Но я просто не смогла удержаться. Я отпихнула Баффа, подошла к Виктории, обхватила руками ее лицо, сказала, что люблю ее, и поцеловала. Вот так. Я целовала ее так крепко и с такой жадностью, и знаете, что было потом?
– Расскажите мне, – говорю я так мягко, как только могу.
– Она поцеловала меня в ответ. – На губах Каролины играет ностальгическая улыбка. – Это был лучший поцелуй в моей жизни.
Высокие напольные часы отбивают время. Звук эхом отражается от остекления террасы. За дверью в коридоре вновь слышится стук каблуков Кейт Бойд. Я опасаюсь, как бы она своим появлением все не испортила.
– Наверное, прекрасный был момент, – произношу я только ради того, чтобы поддержать разговор.
– Это и правда было прекрасно.
Я по-прежнему пытаюсь говорить самым мягким своим голосом. Мне кажется, будто мой голос пытается перенести по воздуху мыльный пузырь так, чтобы он не лопнул.
– И что случилось потом?
– Бафф. Случился Бафф.
– Ваш бойфренд?
– Он подбегает к нам и толкает меня. Со всей силы. Прямо во время нашего с Викторией поцелуя. У меня закрыты глаза. Я налетаю на нее, и мы обе падаем на пол. С размаху. И тут мы снова вернулись в реальность и открыли глаза. Я подняла голову. Большая часть народу была занята своими делами, но другие таращились на нас, и стало понятно, что теперь ничто уже больше не будет как прежде. Один из тупоголовых дружков Баффа начал над нами смеяться. Другой стал по-всякому нас обзывать. Лесбиянками и еще как-то, я уже забыла. Что я запомнила, это что из колонок гремела музыка, «Гу-Гу-Доллз», и Виктория вдруг вскочила и побежала по лестнице. Ну, знаете, как будто за ней по пятам кто-то гнался с улюлюканьем. Она сбежала по лестнице на первый этаж, а там, разумеется, идет другая вечеринка. Повсюду все празднуют. Шумно, все пьяные. Она спотыкается. Я спотыкаюсь. Я ее зову. Но она в этом шуме меня даже не слышит. Там, внизу, тоже играли «Гу-гу-Доллз». Наверное, у них там была общая музыкальная система, и в этот момент певец, Джон… как там его, вечно я забываю его фамилию, начинает петь тот куплет, где он обращается к девушке с вопросом, любит ли она ту жизнь, которую разрушила, и что-то там еще про то, что священник на телефоне, а твой отец пробил кулаком стену, а твоя мать отреклась от тебя, и мне кажется, что он поет про меня, и я продираюсь сквозь толпу, чтобы найти Викторию и сказать ей, что все будет хорошо, что я просто навру нашим друзьям, что с пьяных глаз приняла ее за Баффа. Что я ее защищу. Но я никак не могла ее найти. А потом наконец увидела ее уже у самой двери. И тогда я попыталась пробраться к ней. Какой-то парень схватил меня и стал спрашивать: «Эй, сладенькая, куда это ты так спешишь?» Тогда такое было сплошь и рядом, и, когда я отпихнула его, он начал говорить: «Брось, не ломайся, всего один новогодний поцелуй», и тогда я отпихнула его уже сильнее и заорала: «Отвали от меня», но к тому моменту, когда я вырвалась, Виктория уже ушла.
Все это Каролина рассказывает с закрытыми глазами. Потом делает руками такое движение, как будто отталкивает мужчину, который ее схватил. Мне уже доводилось видеть такое прежде. Каролина не просто вспоминает – она находится там, в 1999 году, скорее проживая все события той ночи заново, нежели вспоминая их. Это практически самогипноз.
Лицо Каролины краснеет от чего-то, схожего с напряжением. Она делает несколько глубоких вдохов. Но это, похоже, не помогает ей успокоиться. Глаза у нее по-прежнему закрыты.
– Каролина?
Черт! Это Кейт Бойд.
Глаза Каролины распахиваются.
– Каролина, у вас все в порядке?
Она, кажется, не сразу осознает, где находится. Я не очень понимаю, как себя лучше вести.
– С ней все в полном порядке, – заверяю я координаторшу. – У нас всего лишь эмоционально непростой разговор.
– Каролина? – повторяет та.
– У нас все в порядке, Кейт, – наконец обретает дар речи Каролина. – Мне не слишком нравится, что вы нас прервали.
– Я просто хотела…
– Я же сказала, что позову вас, если мне что-нибудь понадобится. Мне казалось, политика этого заведения подразумевает взаимное уважение и неприкосновенность частной жизни.
Бойд мгновенно ощетинивается:
– Да, и мы неукоснительно ее придерживаемся.
– По-моему, вы сейчас демонстрируете вопиющее неуважение к моей частной жизни.
– Я не подслушивала, если вы это имели в…
– Пожалуйста, оставьте нас. И не возвращайтесь до тех пор, пока мы вас не позовем.
Бойд разве что не кланяется перед тем, как исчезнуть. Каролина смотрит на меня. Я боюсь, что момент безвозвратно упущен. Глаза Каролины открыты. Она снова на террасе, а не в пабе «Маккейб».
Я пытаюсь вернуть ее обратно:
– Вы сказали, Виктория выбежала на улицу?
Каролина некоторое время молчит. И смотрит на меня с таким видом, как будто я внезапно магическим образом материализовался перед ней и она понятия не имеет зачем.
– Виктория прошла мимо камеры видеонаблюдения, – продолжаю я. – А через несколько минут следом за ней прошли вы.
Каролина продолжает молча смотреть на меня.
– А потом, – говорю я, – Виктория исчезла. Раз – и нет. И больше вы никогда ее не видели, так?
– Никогда, – эхом отзывается она.
Я наклоняюсь к ней:
– Что произошло, Каролина?
Молчание.
– Вы ее догнали? – спрашиваю я.
Голос ее словно доносится откуда-то издалека:
– Да.
– А потом?
Она моргает, прямо как та Каролина, которую я помню по Фарнвуду. Потом начинает жестикулировать и пожимать плечами, как будто не может заставить собственный язык повиноваться.
– Виктория обняла меня, – произносит она наконец. – И сказала, что все будет хорошо.
Я пытаюсь задать ей вопрос взглядом, чтобы не нужно было произносить его вслух. Она молчит, так что я в конце концов спрашиваю:
– И что произошло потом?
– Она показала мне телефон.
– Телефон?
– И сказала, что Томас в плохом состоянии.
Я чувствую, как по спине у меня ползет холодок.
– В каком смысле?
– Она любила его. Вы же знаете это, правда?
– Знаю.
– Из них двоих Томас был старшим, но она всегда его опекала. Видимо, он ей позвонил. Вдрызг пьяный. Это с ним она разговаривала по телефону, когда я подошла к ней и стала целовать.
Я сглатываю.
– Томас же был дома, да?
– Дома?
– Да. После того как он высадил вас двоих у паба, разве он не поехал домой?
– Нет, что вы, – говорит Каролина. – Он был слишком пьян. Виктория даже забрала у него ключи от машины, чтобы он не мог никуда уехать.
Я снова сглатываю.
– А где тогда он был?
– В каком-то другом баре неподалеку. Она думала, Томас будет там в безопасности, но, судя по всему, он окончательно напился, а потом в слезах и соплях позвонил сестре. В общем, Виктория сказала, что хочет пойти посмотреть, как он там.
– И она туда пошла?
– Да. В смысле, я видела, как она вошла в бар.
– А потом?
– А потом я больше ее не видела.