– Отдай ключи, – говорю я Марти.

– Что?

– Просто отдай их мне, пожалуйста.

– Но ты отвратительно водишь. И еще не восстановился после ранения.

Я протягиваю руку ладонью вверх. Марти неохотно кладет на нее ключи. Я сажусь на водительское сиденье, он занимает пассажирское.

– Как все прошло? – спрашивает Марти. – Что она рассказала?

Я отмахиваюсь от него. Не сейчас. Пока не время это обсуждать.

Я спешу поскорее уехать из Фарнвуда. Такое чувство, как будто за мной гонятся привидения. Я пытаюсь переварить все услышанное. Разумеется, Джудит вполне могла сказать неправду. Она мстительная манипуляторша, но не стоит забывать и о том, что она крайне эгоистична. В ее безумии обыкновенно прослеживается четкая закономерность, и выдумывать эту историю только ради того, чтобы… не знаю… усложнить мне расследование дела или поиздеваться надо мной, не кажется достаточно веским основанием. Жестокости у нее для этого вполне бы хватило, но для Джудит жестокость – средство достижения конкретной цели.

И обвинение ее тоже похоже на правду.

Звонить им заранее я не считаю нужным. Просто подъезжаю к очередным дурацким воротам, перегораживающим въезд в поместье богачей, и называю свое имя охраннику. Когда я был здесь в прошлый раз, на воротах дежурил кто-то другой, и охранник смотрит на меня и мою старую колымагу с таким видом, как будто я только что подбросил им на лужайку кучку собачьих экскрементов. Это меня злит. Мало того что богачи смотрят на тебя свысока, так еще и люди, которых они нанимают, – люди, которые ничуть не богаче тебя, – ведут себя ничем не лучше, если не хуже, хотя у них-то оснований для снобизма нет ровным счетом никаких. Это меня тоже злит. Меня злит просто все. В том числе дурацкие ворота, перед которыми я торчу, пока охранник звонит хозяевам. Хочется дать по газам и снести их к чертовой матери.

– Марти?

– Что?

– Не возражаешь, если я попрошу тебя подождать меня здесь?

– Серьезно?

Я молча смотрю на него. Охранник наконец-то открывает дурацкие ворота, и Марти со вздохом выходит из машины. Я еду к дому, но чем ближе я подъезжаю, тем медленнее ползу.

Их дочь мертва.

Возможно, по моей вине.

Скорее всего, по моей вине. Как на это ни посмотри. Если та пуля предназначалась мне, все очевидно. Но даже если и нет, даже если ее настигло собственное прошлое, это я разворошил его своим расследованием, так что все равно виноват я.

Возможно, этим и объясняется моя злость. Только я выбрал не тот объект. Я злюсь не на ворота. Я злюсь на самого себя. Когда впереди показывается дом, я вспоминаю, как блуждал в этом лесу в поисках Анны Мэриголд, призрака из моего давнего прошлого. С того самого первого дня в голове у меня крутилось такое количество версий, я так много раз пытался выяснить правду, что пришел к выводу: единственное, что можно утверждать с уверенностью, это что доверять нельзя никому и ничему. Я не склонен к паранойе, и мои теперешние чувства едва ли можно так назвать, но это, пожалуй, что-то сродни – ощущение, что действительность, кажется, замышляет что-то против очевидности.

Арчи с Талией уже ждут на пороге, стоя бок о бок. Когда я выхожу из машины, Арчи становится перед женой, словно загораживая ее своим телом, и произносит:

– Я же сказал вам больше не лезть в это дело.

– Помню, – говорю я и, приблизившись к ним, киваю на Талию. – А она сказала, чтобы я продолжал.

Арчи в изумлении оборачивается к жене:

– Талия?

– Кто-то забрал ее у нас, – говорит она.

– Полиция ведет расследование…

– Я не про сейчас. Я про тогда. Это изменило ход ее жизни. Неужели ты не понимаешь? Если бы ее не похитили, вся ее жизнь была бы совершенно другой. Она никогда не познакомилась бы с Кирсом. Не пошла бы с ним в парк. Она была бы жива.

– Талия…

– Я не хочу отступать, – умоляющим тоном произносит она. – Я хочу знать, что произошло с нашей дочерью в ту ночь, когда она ушла с вечеринки. А ты, Арчи? Разве ты не хочешь? Разве нам не нужно это знать? Нам обоим?

Арчи открывает рот, но некоторое время ничего не может сказать.

– Я думал, мы оставили все в прошлом, – выговаривает он наконец. – В тот день, когда она вернулась домой.

Талия качает головой:

– Это ты оставил все в прошлом.

– А ты?

– Я пыталась не думать об этом. Затолкать все в дальний угол памяти. Но теперь наша дочь мертва. И я хочу получить ответы. – Талия Белмонд не дожидается реакции мужа. – Вы узнали что-нибудь новое? – спрашивает она меня.

– Мне нужно поговорить с вами, – говорю я ей. – С глазу на глаз.

– Нет, – говорит она.

– Миссис Белмонд…

– Талия, – поправляет она меня. – Все, что вы считаете нужным, вы можете мне сказать в присутствии Арчи.

– Я только что от Джудит Беркетт, – говорю я. – Думаю, нам лучше поговорить наедине.

Но, произнося эти слова, я уже вижу, что в этом нет никакой необходимости. Все написано у них на лицах. Они оба знают, что сказала мне Джудит Беркетт. Они бессознательно (ну или мне так кажется) тянутся взять друг друга за руку. Не могу сказать, кто из них был первым или оба сделали это движение одновременно. Однако же они стоят передо мной плечом к плечу, готовые противостоять мне единым фронтом.

– Наедине не лучше, – говорит Талия.

Они стоят, поддерживая друг друга, как будто на пляже в ожидании гигантской волны, которая неминуемо должна сбить их с ног и унести в море. Я вспоминаю последнюю просьбу Анны защитить их, и мне хочется сказать ей, что я не знаю как.

– Джудит рассказала вам, зачем я летала в Чикаго, – говорит Талия.

И вновь я прибегаю к уже испытанному приему – молчанию. Лишь киваю в ответ.

– Не понимаю, какое это имеет значение. Вы давно женаты?

– Без малого год.

– Вам еще предстоит пережить взлеты и падения. Наша младшенькая должна была вот-вот уехать в колледж. Синдром опустевшего гнезда. Мы не говорили об этом Томасу с Викторией, но мы решили попробовать некоторое время пожить раздельно. И очень быстро поняли, что это не для нас. Думаю, в конечном итоге брак сделал нас сильнее.

Большой вопрос, сделал ли, думаю я. Не вслух, разумеется.

– Я тогда так ничего и не сделала, – говорит Талия. – Хотя могла. Я сидела в лобби отеля, почти в пять утра, пытаясь собраться с мужеством, чтобы войти к нему в номер. И никак не могла перестать плакать. А потом внезапно появился Арчи. Он не должен был прилетать. Должен был остаться дома. Но не знаю, возможно, он что-то почувствовал. В общем, он уберег меня от огромной ошибки. Его приезд был как чудо, словно нам посулили спасение.

Арчи закрывает глаза, словно пытается защититься от ударов.

– Мы проговорили весь следующий день. И следующий за ним тоже. И поняли, что все еще любим друг друга. Мы спасли наш брак и вернулись домой счастливее, чем чувствовали себя на протяжении многих лет.

И, думаю я про себя, вы расслабились и потеряли бдительность. И опять произносить это вслух нет необходимости. Они сами все знают. Поэтому их так мучает чувство вины. Поэтому они не заметили тревожных звоночков, когда дочь перестала выходить на связь. «Пообещай мне, что защитишь их», – попросила меня Виктория, поэтому я не стану говорить о том, что их невнимательность, скорее всего, поспособствовала тому, что случилось. Я подозреваю, что они и сами говорили себе все это каждое утро на протяжении одиннадцати долгих, мучительных лет. Вся боль. Весь ужас. Я задаюсь вопросом, каково им было жить с осознанием собственной вины на протяжении одиннадцати лет, и в очередной раз думаю, что понимаю, почему Анна – я замечаю, что в своих мыслях постоянно называю ее то так, то так, – просила меня защитить их.

– Простите, что поднимаю эту тему, – говорю я.

– Это не имеет никакого отношения к тому, что случилось с Викторией, – каким-то чересчур твердым тоном произносит Талия. – Это привело нас в ту точку, где мы находимся сегодня.

Хотелось бы мне знать, о какой точке она толкует. Я верю тому, что сказала мне Виктория. Что они были счастливы. Что они хорошие, порядочные люди. Но не могу не думать об этом и под другим углом тоже. Их брак дал трещину. Они утверждают, что тогда, в Чикаго, им удалось заклеить ее, и, возможно, так оно и было, но последствия – исчезновение их дочери – неминуемо должны были все изменить. Зиждились ли их обновленные брачные узы на понимании, что они все еще любят друг друга, или их скрепила трагедия?

И имеет ли все это какое-то значение?

Я пытаюсь собрать все в кучку. Новогодняя ночь 31 декабря 1999 года. Талия летит в Чикаго на свидание с каким-то мужчиной. Виктория уходит с собственной вечеринки в Нью-Йорке. Есть ли между этими двумя событиями какая-то связь? Прибавьте к этому Томаса, который отвозит Викторию в паб «Маккейб» и возвращается домой киснуть в одиночестве. Есть еще Арчи, который остается дома, потому что опасается возникновения «проблемы 2000 года», но в конце концов мчится в Чикаго, чтобы помешать потенциальному свиданию своей жены.

Что-то тут не сходится.

– Кто был тот мужчина?

– Это не важно, – отвечает Арчи.

– Это и вправду не важно, – вторит ему Талия. – Я встречалась с ним во время учебы в колледже. Его звали Стивен Риччи. Он потом переехал в Майами. Умер четыре года назад.

Я перевожу взгляд на Арчи.

– Вы в ту ночь собирались оставаться дома, – говорю я. – Потому что беспокоились о возможной «проблеме 2000 года».

– Да.

– И тем не менее в итоге полетели в Чикаго на частном самолете часа в три или четыре утра.

– Раньше, – поспешно говорит Арчи. Слишком поспешно. И меня начинает грызть крошечный червячок сомнения.

– Почему?

– Я же говорил. Я остался дома на случай, если произойдет какой-то сбой, вызванный «проблемой 2000 года». Как только стало понятно, что сбоя не случилось, я решил присоединиться к Талии.

Я молча стою, глядя на них, чтобы мы могли прочувствовать момент. Мы все это понимаем. Что-то не сходится.

– Вы знали, что Талия собирается встретиться с Риччи?

Арчи напряженно сглатывает.

– Нет, – произносит он наконец. – Понятия об этом не имел.

– Вам, наверное, было очень тяжело.

Он опускает голову. Талия подходит ко мне.

– Забудьте все, что я говорила вам раньше, – произносит она. – Оставьте нас в покое.

– Не хочешь рассказать мне, как все прошло? – спрашивает Марти.

– Еще не время.

Марти переключает передачу.

– Тогда домой?

– Можем по пути кое-куда заехать?

– Куда?

– На кладбище.

– На то, где мы только что были?

– Угу.

Моя просьба явно озадачивает Марти, но он ничего не спрашивает.

Кладбище находится в миле от поместья Белмондов. Марти паркуется, и я прошу его подождать в машине, пообещав, что я ненадолго. Выхожу из машины, дверца гулко хлопает, когда я закрываю ее. Я пробираюсь между могилами, пока не вижу пятачок свежей земли. Мне не представилось возможности сделать это на похоронах. С моей стороны это было бы неуместно, поскольку ее родные не хотели присутствия посторонних. Даже некролога в газетах не было. Все приготовления к похоронам велись в строгой тайне. Убийство, разумеется, попало в новости, но привлекло вовсе не столько внимания, как вы могли бы себе вообразить. Мир очень легко переключается на новые завлекательные истории. Бесконечный калейдоскоп новостей не останавливается ни на миг. Все сливается и превращается в невнятную, неразличимую кашу. Ничто не удостаивается нашего внимания дольше чем на день, от силы на два, и, если семья Белмонд не подпитывает эту историю – если не происходит ничего нового, – она исчезает из поля зрения публики.

Но я не хочу, чтобы с Викторией тоже так произошло.

Я не имею в виду общественное внимание. Оно меня не волнует, да и сама Виктория, очень подозреваю, предпочла бы безвестность. Я имею в виду себя. Ее смерть оставила в моей душе глубокий отпечаток. И сама она тоже. Может, это и не была настоящая любовь, как с Молли, но вовсе не значит, что наши чувства друг к другу не были глубокими и искренними. Между нами возникла связь. Можете считать, что то, как она поступила со мной в Испании, было непростительно, или что она стала жертвой чудовищных обстоятельств, или вообще что-то иное. Для меня все это не имеет никакого значения. Сейчас я думаю о нашем самом первом танце на дискотеке в Испании и о том, что двадцать два года спустя я был рядом, когда она испустила последний вздох в Нью-Йорке. И я хочу признать все это. Признать, что она тоже что-то для меня значила. Проститься с ней.

С нами.

Поэтому я сажусь на траву рядом со свежей могилой и кладу руку поверх того места, где покоятся ее останки. Я думаю обо всем, что связано с Анной/Викторией, и внезапно понимаю, что все до единого действующие лица этой истории мне лгут. Я пока не знаю почему. Но в историю о том, что побудило Арчи Белмонда среди ночи примчаться в Чикаго, мне верится не вполне. Я думаю о Белмондах, о каждом из них, о том, как та новогодняя ночь изменила траектории их жизней, и, пожалуй, не только по самой очевидной причине.

У меня начинает наклевываться одна версия. И она очень мне не нравится. Но я не могу о ней не думать. Вспоминается аксиома Шерлока Холмса, та самая, которую я написал на доске на самом первом занятии с моими студентами: «Строить гипотезы, не имея на руках всех данных, – фундаментальная ошибка. Неизбежно начинаешь подгонять факты под гипотезу, а не гипотезу под факты».

Тут необходимо сделать оговорку. Если не зацикливаться сразу на чем-то одном, нет никакого вреда в том, чтобы проверить все версии, которые приходят в голову. Это дело попало мне в руки не только что. В каком-то смысле я пытаюсь раскрыть его уже двадцать два года. А потому в память о женщине, которая похоронена в этой могиле, женщине, которая страдала, пыталась выкарабкаться и боролась – и построила для себя счастливую жизнь только для того, чтобы какой-то никчемный кусок дерьма всего одной пулей оборвал ее, – я намерен докопаться до правды.

Во всяком случае, именно так я себе говорю.

Потому что Анна не просила меня докапываться до правды, так ведь? Она совершенно недвусмысленно сказала, чего от меня хочет.

– Сперва ты должен пообещать мне.

– Что пообещать?

– Что не причинишь им зла. Что защитишь их.

Так защитит ли их правда? А если нет, если окажется, что правда причинит им зло, выходит, мне придется нарушить обещание, которое я дал ей перед смертью?

– Кирс? – Это Марти. – У тебя все в порядке?

Я киваю.

– Звонил твой врач. И Молли тоже. Я обещал им привезти тебя обратно и до сих пор не привез. Они недовольны.

Когда рука на перевязи, подняться с земли не так-то просто. Марти подходит помочь, но я отмахиваюсь от него и, кривясь от боли, встаю сам. Потом одной рукой отряхиваю с брюк грязь.

К тому времени, когда мы подъезжаем к больнице, рука успевает разболеться уже не на шутку, но принимать еще одну таблетку болеутоляющего я не хочу. Молли ждет в палате. Она осторожно меня обнимает, принюхивается и говорит:

– Тебе нужно принять душ.

– Это же больница, – говорю я. – Может, лучше оботрешь меня влажной губкой?

– Я рада, что тебе лучше. Но нет. Марш в душ и в постель!

Молли помогает мне с душем. За это время успевает стемнеть. Я отправляю ее домой. Они с Генри на время переехали к ее сестре, потому что я не хочу, чтобы они были дома без меня, пока я не буду уверен в том, что это безопасно. Я засыпаю. Неглубоко. Я называю такой сон больничным – поверхностная дрема, балансирование на зыбкой грани между сном и явью. Не знаю, из-за чего так – из-за писка приборов, приглушенных голосов персонала или из-за самого факта того, что ты находишься в месте, которое за все время своего существования успело повидать такое количество страха и боли. Врач говорит, что меня, возможно, выпишут уже послезавтра, и я, как и всякое разумное существо, прихожу в экстаз.

Прямо перед тем, как я засыпаю, приходит сообщение. От Джудит Беркетт.

Каролина встретится с вами завтра в полдень. Не вздумайте опоздать.

«Не вздумайте опоздать». Я ей что, нерадивый школьник?

И тут же приходит следующее:

Пожалуйста, не расстраивайте ее.

Я отвечаю на оба сообщения смайликами в виде поднятого вверх большого пальца, потому что не хочу ничего писать. Потом кулаком взбиваю подушку и пытаюсь устроиться поудобнее. Это не работает, но, к счастью, в конце концов действуют таблетки.

Рано утром меня будит чей-то шепот.

– Кирс?

Я не шевелюсь и даже не пытаюсь разлепить глаза. Я узнаю голос. Это Полли.

– Гэри стоит на стреме, – сообщает мне Полли все тем же негромким шепотом. – Посещения начнутся только через три часа, но мы нарыли кое-что такое, что вы должны увидеть.

Я пытаюсь проморгаться. Голова до сих пор ватная из-за таблеток.

– Полли?

– Вы были правы относительно Патлатого, – говорит она.

– Что? – Я с горем пополам усаживаюсь в постели. – Что вы накопали?

– Мы поступили так, как вы предложили, – прошерстили всех заключенных, которые за последние восемнадцать лет отбывали сроки в исправительной тюрьме Синг-Синг. Пришлось отсортировать их в обратном хронологическом порядке, поэтому у нас ушло столько времени. Объем работы просто огромный. Ваш Патлатый тогда был безбородым. И волосы у него были коротко подстрижены.

– Но вы его нашли?

– Да. Нашли. Его зовут Брайан Пауэлл. И угадайте, кто целых шесть месяцев был его сокамерником?

Я понимаю и все равно не могу поверить.

– Тед Грейсон?

Полли кивает.

– Вы знаете, где живет этот Пауэлл?

– В Ньюарке. У нас есть адрес.

Я спускаю ноги с кровати:

– Помоги мне одеться.