Детская площадка находится на месте бывшего кладбища.

Парк Джеймса Уокера, расположенный в Гринвич-Виллидж на Хадсон-стрит, между Сент-Люкс-плейс и Кларксон-стрит, разбит на том месте, где в девятнадцатом веке хоронили прихожан церкви Святой Троицы на Нижнем Манхэттене. Десять тысяч покойников до сих пор лежат в земле под бейсбольным полем, пиклбольными кортами и кортами для игры в бочче, детской площадкой и даже под той скамейкой, на которой мы сейчас сидим с Викторией Белмонд.

Единственным зримым напоминанием о мрачном прошлом парка остается памятник погибшим пожарным, почти семифутовый мраморный саркофаг, возведенный в 1834 году в память о двух совсем юных пожарных, погибших в первый же день службы. Судя по выбитым на мраморе словам: «Здесь погребены тела Юджина Андерхилла, 20 лет, 7 месяцев и 9 дней от роду, и Фредерика А. Уорда, 22 года, 1 месяц и 16 дней от роду», их останки до сих пор покоятся в этом саркофаге, расположенном впритык к ограде бейсбольного поля. Для тех, кому требуется дополнительное напоминание, имеется бронзовая табличка, текст на которой я перечитываю каждый раз, когда бы ни пришел сюда, и он гласит:

НА ЭТОМ МЕСТЕ С 1834 ПО 1898 ГОД НАХОДИ ЛОСЬ КЛАДБИЩЕ ЦЕРКВИ СВЯТОЙ ТРОИ ЦЫ. В 1897–1898 ГОДАХ ВЛАСТИ ГОРОДА НЬЮ-ЙОР КА ПРЕВРАТИЛИ ЕГО В ОБЩЕСТВЕННЫЙ ПАРК. ЭТОТ ПАМЯТНИК СТОЯЛ НА КЛАДБИЩЕ И БЫЛ ПЕРЕНЕСЕН НА ЭТО МЕСТО В 1898 ГОДУ.

Добро пожаловать в Нью-Йорк.

Многие скамейки в Нью-Йорке именные – это значит, что кто-то жертвует на них деньги и за это получает маленькую табличку на спинке. Та, на которой мы сидим, посвящена памяти какого-то человека по фамилии Мэдофф. Ничего больше о нем я знать не хочу. Мы с Викторией сидим не более чем в десяти ярдах от памятника. Позади нас с визгом скатывается с горок и карабкается по лазалкам малышня. Перед нами за сетчатой изгородью с воодушевлением отрабатывают подачи и ловят мячи ребятишки постарше. Я люблю смотреть бейсбол. Наверное, это все ностальгия. Я вижу бейсбольное поле и каждый раз вспоминаю, как отец впервые взял меня с собой на бейсбольный матч на стадион Ши, когда мне было шесть. До сих пор помню запах травы и гулкий звук, с которым маленький белый мячик отскакивал от деревянной биты. В тот день папа купил мне два вымпела: один – нью-йоркских «Метс», а другой – хьюстонских «Астрос». «Потому что противника нужно уважать», – объяснил он мне. Дома я повесил оба вымпела на стену над кроватью. Со временем краски выцвели, но я упрямо не снимал вымпелы со стены – до тех пор, пока, вернувшись из Испании, не убрал из комнаты все свои детские вещи.

Кстати, вымпелы я тогда выкидывать не стал. Они до сих пор хранятся в коробке где-то в подвале. Можете думать, что хотите.

Мы с Викторией пока не начали говорить. Тренер подкидывает мячи трем мальчикам, стоящим на шорт-стопе. Они по очереди ловят их и отправляют на первую базу. В этом есть что-то радостное и медитативное, и мы некоторое время бездумно следим за летающими туда-сюда мячами.

– Я не знала, что вы собираетесь в Испанию, – говорит Виктория. – Хотя, наверное, можно было догадаться.

Я жду. Тренер бросает мяч. Самый высокий из троих мальчишек ловит его с такой легкостью, как будто в перчатке у него спрятан гигантский магнит, и бросает игроку на первой базе.

– И что вам удалось выяснить? – спрашивает она.

– Достаточно.

Мы не сводим глаз с бейсбольного поля.

– Я выяснил, что меня развели. Что я был далеко не единственным, кого вы развели подобным же образом. Что в конце концов вы разозлили не тех людей. А еще я нашел Базза.

Это привлекает ее внимание.

– Вы его нашли?

– Да.

– И где он сейчас?

– В Нэшвилле.

– В Теннесси?

Я киваю.

Виктория отворачивается, чтобы я не мог видеть ее лица.

– Вы не знали, где он, верно? – спрашиваю я.

– Нет, конечно же нет, – отвечает она после секундной паузы.

– Нет, я имею в виду… – Я умолкаю и делаю еще одну попытку. – Ваш отец потребовал от меня подписать соглашение о неразглашении. Вы ведь это знаете, верно?

– Да.

– Я в любом случае никогда не злоупотребил бы вашим доверием, – говорю я. – Но даже если бы я и захотел это сделать, я не могу. Легально, я имею в виду.

– Не очень понимаю, о чем вы.

– Еще как понимаете, – говорю я. – Базз рассказал мне, что, когда вы с ним околпачивали наивных туристов, обыкновенно вся схема занимала день-другой. Раз-два – следующий. Но на меня вы потратили гораздо больше времени. Вы тянули и тянули. Не знаю уж, правду сказал Базз или нет, но он считал, что вы питали ко мне искренние чувства.

Виктория по-прежнему на меня не смотрит.

– Ты меня помнишь, – говорю я.

Я наклоняюсь вперед, чтобы взглянуть на ее профиль. Она сидит с зажмуренными глазами.

– Виктория?

Глаза по-прежнему остаются закрыты.

– Пожалуйста, – говорю я. – Ради меня, не ради тебя. – Я разворачиваюсь к ней всем телом. Руки у меня дрожат. – Ты ведь меня помнишь, правда?

И тогда она наконец произносит это вслух:

– Да.

Велик соблазн попросить, чтобы она повторила это снова, но я не хочу разрушать настрой.

– И Базза ты тоже помнишь.

– Как у него дела?

– У него все в порядке.

– Чем он занимается?

– Работает в киноиндустрии.

Виктория улыбается:

– Он любил кино. Мы с ним столько фильмов посмотрели вместе, и он рассказывал мне о том, как было выставлено освещение на съемочной площадке и как делались спецэффекты. Вечно придумывал всякое. Потому и устраивал настоящее представление каждый раз, когда мы инсценировали смерть, – чтобы продемонстрировать свои умения. Но я не должна была позволять ему делать это с тобой.

– Вы проделывали это и с другими?

– Да. Но они были отвратительными, избалованными мальчишками. Мне никого из них было совершенно не жалко. Они убегали и никогда не оглядывались. Но вот ты… Я знала, то, что мы сделали, будет преследовать тебя до конца жизни. Прости.

Я не знаю, что на это сказать, поэтому молча жду. Хочу посмотреть, что она скажет дальше.

– И Вред не солгал, Сами. Я в самом деле в тебя влюбилась. Думаю, он понял это раньше меня. Во всем этом мраке ты был как маячок доброты. Я его не стоила, но, по крайней мере, могла хоть немного погреться у этого огонька. Ты улыбался мне, и у меня было такое чувство, будто все плохое отступало. Будто мы можем быть счастливы. Это было почти мучительно. Быть с тобой – это все, о чем я мечтала, так что да, я продолжала изобретать одну отговорку за другой, хотя и понимала, что все равно долго это не продлится. Но я никогда тебя не забывала. И то, как я себя с тобой чувствовала. И то, как с тобой поступила. Когда я увидела твою фотографию в новостях, я почитала про тебя в интернете и поняла, что ты не стал врачом, как хотел, и что вся твоя жизнь пошла наперекосяк. Поэтому я пришла к тебе на то занятие. Чтобы ты понял, что никого не убивал. Что все в порядке и что я не могу простить себя за все зло, которое причинила тому замечательному юноше.

Слова Виктории меня оглушают. Они были сказаны из самых добрых побуждений, но я их не заслуживаю. Она была прямо передо мной, беспомощная, в беде, а я, что сделал я, чтобы понять это и помочь?

– Почему тогда ты убежала?

– Когда ты меня заметил, я запаниковала. Я видела, что ты меня узнал. Так что ты должен был понять, что я жива и здорова и в ту ночь ничего плохого не случилось. И я просто… – Виктория качает головой. – Это ведь касается не только нас с тобой, понимаешь, Сами?

– В каком смысле?

Она снова качает головой.

– У тебя вообще была амнезия? – спрашиваю я.

– Я хочу, чтобы ты сперва кое-что мне пообещал.

– Что?

– Ситуация не черно-белая. То, что произошло. Кое-что из этого правда, а кое-что нет. Но то, что по-настоящему важно, то, что имеет значение, это правда.

Я понятия не имею, что Виктория пытается мне сказать, поэтому лишь молча киваю, чтобы она продолжала.

– Они такие добрые, такие прекрасные люди, мои родные. Все, что случилось, эти одиннадцать лет страданий оставили в них глубокий след. Они столько пережили, и теперь я должна защитить их. Понимаешь?

– Нет, не очень.

– Но ты ведь это чувствуешь, правда?

– Что чувствую?

– Что они очень добрые. Что пережили много боли и страданий, но, если откинуть в сторону деньги и прочую мишуру, станет видна вся их доброта.

Я задумываюсь над услышанным. Очевидно, она говорит об очень важных для себя вещах.

– Наверное.

– И я люблю их всем сердцем, Кирс. Маму, папу, Томаса, Мадди, моих племянниц – особенно племянниц. Я люблю их. И я люблю мою жизнь. Ты должен это понять.

– Ясно, – говорю я, чтобы что-то сказать, потому что не очень понимаю, к чему она клонит. – Так что случилось в ту новогоднюю ночь? Каким образом ты оказалась в Испании?

– Сперва ты должен пообещать мне.

– Что пообещать?

– Что не причинишь им зла. Что защитишь их.

– От чего я должен их защитить? – Потом я понимаю, что так мы далеко не уйдем, и сдаюсь. – Я обещаю. Я их защищу.

– Как Вред оказался в Нэшвилле?

– Я сам не очень знаю. Он упомянул что-то о том, что вы с ним попытались облапошить не того парня. Ты это помнишь?

– Да, – говорит она. – Это он меня избил.

– Сломанный нос и раздробленная скула, – говорю я.

Виктория кивает.

– Базз сказал, после того как его выпустили, вы с ним оба сбежали. Но эти ребята поймали его. После встречи с ними он остался хромым.

Она снова закрывает глаза.

– Мы с ним оба были ущербные люди, что Вред, что я. Да, мы были мошенниками, но, когда этим занимаешься, изнутри все кажется не таким ужасным. Ты видишь какого-нибудь избалованного сопляка, который сорит деньгами направо и налево на роскошном курорте. Ну грех же такого немного не пощипать. Можно подумать, от него убудет. А Вред… я так рада, что у него все в порядке.

– Он сказал то же самое про тебя.

– Погоди. Так, значит, он в курсе…

– Теперь да. Он попросил меня передать тебе, что, если тебе когда-нибудь понадобится его помощь, он всегда рядом.

И тут, прежде чем кто-либо из нас успевает произнести хотя бы слово, я вижу, как Виктория устремляет взгляд куда-то мимо меня и глаза ее потрясенно расширяются. После этого ничего поправить уже нельзя. Я не знаю, услышал я сперва пистолетный выстрел или почувствовал обжигающую боль в плече, когда пуля вошла в него, разорвав кожу. И теперь, думая об этом, я, как и тогда, в тот момент, задаюсь вопросом: угоди пуля на сантиметр ниже, застрянь она в моей плечевой кости, вместо того чтобы пройти по касательной, может быть, это остановило бы ее продвижение или хотя бы замедлило настолько, чтобы пуля не продолжила свой полет и не попала Виктории в шею сбоку.

Из ее разорванной артерии фонтаном брызжет кровь.

Виктория обмякает, будто кто-то разом вырвал все кости из ее тела. Я бросаюсь к ней.

Обхватываю ее шею пальцами, зажимая ладонью рану. С расстояния, наверное, выглядит так, будто я душу ее. Кровь течет у меня между пальцами, пачкая тыльную сторону ладони. Я сильнее прижимаю ее к ране.

И тут в меня прилетает вторая пуля.

Эта уже проходит не по касательной. Я пытаюсь не упасть, пытаюсь держаться за шею Виктории, но словно чья-то исполинская рука с размаху хлопает меня по спине. Меня швыряет вперед, и я падаю, больно ударившись головой об угол скамейки. Перед глазами все плывет, я моргаю, пытаясь не поддаваться. Но у меня ничего не выходит. Я перестаю что-либо понимать.

А потом наступает чернота.

Викторию Белмонд хоронят пять дней спустя.

Я стою поодаль у дерева, баюкая примотанную к боку руку в перевязи, все еще слегка одурманенный опиоидами.

Как я узнал уже впоследствии, один из бейсбольных тренеров, кидавших мячики своим подопечным в парке, оказался врачом скорой помощи по имени Кен Лисс. Как только он убедился, что ребятишки дисциплинированно попадали наземь и им не грозит никакая опасность, а стрелок сбежал, Лисс поспешил к Виктории Белмонд, но сделать там уже ничего было нельзя. Что же до меня, я лежал навзничь, глядя слезящимися глазами на солнце, в густой луже крови, большая часть которой, как выяснилось позже, была не моей.

Виктория истекла кровью, лежа рядом со мной.

Кто-то, наверное, увидит в том, что я вновь очнулся рядом с ее мертвым телом, жмуря слезящиеся от солнца глаза, двадцать два года спустя после того, как она инсценировала практически в точности такую же сцену, кармическое возмездие. Но я не из их числа. На мою долю выпало немало трагедий, и правда в том, что каждая последующая переживается немного проще. Верно говорят, что первый порез самый глубокий. Ты глубоко скорбишь, а когда рана наконец затягивается, на ее месте остается такой толстый и грубый шрам, что в этом месте ты практически ничего не чувствуешь. Не позволяешь себе. Поэтому сейчас, наблюдая за закрытыми семейными похоронами, я не плачу.

Но эта смерть просто раздавила меня.

Анне/Виктории было всего сорок два года. А теперь она мертва.

Вот и весь итог.

Вторая пуля попала мне в спину чуть повыше лопатки. Ранение не опасное для жизни, но пульсирующая боль, кажется, не отступает ни на минуту. На то, чтобы полностью восстановиться после такого ранения, уйдет много времени, несколько месяцев, если не год. Врачи не хотели отпускать меня на похороны, но я должен был прийти. Все в жизни развивается в своем темпе. Я подошел уже к самому концу, я близок к тому, чтобы получить ответы на все вопросы, но несколько шагов я уже пропустил.

Я не могу больше терять времени.

В больнице меня навещали. Молли, разумеется. Мой отец. Артур провел в моей палате немало времени, часть которого инструктировал меня, как действовать, чтобы, если даже Белмонды захотят разорвать наш с ними контракт, я получил всю причитающуюся мне сумму. На самом деле Артур рвется выбить для меня дополнительные деньги, что-то вроде компенсации за травму на рабочем месте. Я уговариваю его не делать этого. Белмонды потеряли дочь. В некотором смысле дважды. Их утрата неизмерима. Даже с расстояния в тысячу ярдов я вижу это в их взглядах. Одиннадцать долгих лет они жили во мраке, думая, что потеряли дочь навсегда. С ними произошло чудо, они получили временную передышку, а теперь, четырнадцать лет спустя, когда, казалось, все в их жизни было как нельзя лучше, горе швырнуло их обратно в бездонную черную яму.

Даже с расстояния я не просто вижу, а чувствую, насколько они опустошены. Арчи, Талия, Том, Мадлен, Вики, Стейси – у всех одинаково убитые горем лица людей, которые неожиданно получили под дых. Талия и Арчи поддерживают друг друга – в самом буквальном смысле, и, как я ни ищу в их глазах ожесточения или чего-то еще, относящегося ко мне, в них ничего нет.

Гроб опускают в могилу. У Талии Белмонд подламываются колени. Арчи, который и сам едва держится на ногах, не дает ей упасть. Томас первым подходит и бросает горсть земли на крышку гроба. Арчи практически на руках подносит Талию к свежевырытой могиле. Оба делают то же самое. Арчи неотрывно смотрит на гроб. От него исходит настолько острое ощущение горя, что мне хочется спрятаться за дерево. Он вскидывает глаза и встречается со мной взглядом. Я стараюсь не отводить глаз, стараюсь, чтобы он увидел в них печаль и сочувствие.

Арчи делает Томасу знак, чтобы помог матери. Тот берет ее под руку, и Арчи медленно бредет в мою сторону. Я собираюсь с мужеством, не зная, что он может сказать или сделать. Мне вспоминаются последние слова Виктории – обещание, которое она с меня взяла.

Что я защищу их.

Когда Арчи приближается ко мне, я произношу очевидное:

– Я очень вам соболезную.

– Спасибо, – говорит он. Потом кивает на мою перевязь. – Как ваша рука?

– До свадьбы заживет.

Арчи вскидывает глаза к небу и несколько раз моргает.

– Мы вас не виним, – произносит он наконец. – Хочу, чтобы вы это знали. И все-таки…

Я молчу.

– Я не могу понять, – говорит он. – Какую опасность вы принесли в нашу жизнь?

Его голос полон такой боли, что мне хочется от нее спрятаться, но я борюсь с этим желанием. Арчи не пытается выместить ее на мне. Он искренне этого не понимает, и я тоже.

– Зачем только я вас нанял? Надо было просто оставить все как есть. Я попытался взять все под контроль. А это невозможно. Тогда было невозможно. И сейчас тоже. – Он встречается со мной взглядом. – Я виню себя. Именно я убил ее, когда решил разворошить прошлое.

Это неправда, но говорить ему это сейчас без толку.

– Мистер Белмонд, – кашлянув, говорю я. – Нам по-прежнему нужно найти похитителя.

Вид у него становится растерянный.

– Что?

– Это может иметь отношение к…

– Разве полиция не установила, что это дело рук того человека, которого вы когда-то посадили, а теперь его выпустили?

Сейчас самая распространенная версия – что стреляли в меня, а не в нее. По словам Марти, полиция склоняется к мысли, что Тед Грейсон хотел отомстить мне, а Виктория просто некстати оказалась рядом.

Логично.

– Полицейские задержали Теда Грейсона, чтобы допросить, но его адвокат, Келли, как ее там…

– Ноймайер, – подсказываю я.

– Не суть важно. Она пришла с ним. Она спросила у полицейских, какие у них есть улики, которые указывали бы на то, что ее клиент имеет отношение к стрельбе. Когда никто не смог дать ей никакого вразумительного ответа, кроме того, что у него был мотив вам отомстить, она с улыбкой заявила: «Идемте, Тед. Я отвезу вас обратно к матери».

– Да, – говорю я. – И это вполне вероятный мотив. Но я хочу рассказать вам кое о чем, что Виктория сказала мне перед тем, как погибла.

– Что она вам сказала?

– Я не уверен, что сейчас подходящий момент…

– Только не начинайте! – рявкает Арчи. – Что она вам сказала?

Я делаю глубокий вдох.

– Что она помнит Испанию. И меня тоже помнит.

– Погодите. Вы хотите сказать, к ней вернулась память?

Я не знаю, как сформулировать это так, чтобы не причинить еще большую боль убитому горем отцу, так что просто говорю все как есть:

– Я думаю, она всегда это помнила.

Я ожидаю, что мои слова потрясут Арчи, но ничего подобного не вижу. С другой стороны, как я уже сказал, он убит горем настолько, что, возможно, его ничего уже не может потрясти сильнее.

– Что еще она сказала? – спрашивает он.

– Что любит свою семью больше всего на свете, – говорю я. – Что вы все прекрасные и добрые люди. Она взяла с меня обещание защитить вас.

Арчи закрывает глаза. С губ его срывается стон. Мне следовало бы не мучить его еще больше, но я не могу.

– Что она имела в виду?

Он ничего не отвечает. Я давлю сильнее.

– От чего я должен вас защитить, мистер Белмонд? – спрашиваю я. – От чего вам требуется защита?

Арчи Белмонд отступает на шаг назад.

– Я не знаю, – говорит он сдавленным голосом, но уже не от горя. Нет, дело тут в чем-то еще, но я не могу понять, в чем именно. – Но, как бы там ни было, теперь все кончено. Вы меня слышите? Пожалуйста, оставьте нашу семью в покое.

Он не дожидается ответа и, развернувшись, идет прочь. Я остаюсь стоять на своем месте. Вскоре тишину взрывает гудение садовых пылесосов и газонокосилок и тарахтение желтого трактора, который засыпает ее гроб оставшейся землей. Плечо наливается болью. Мне плевать. Наверное, я тоже горюю, хотя это очень отличается от прошлых случаев. Я человек не религиозный, но произношу про себя что-то вроде молитвы. Главным образом обращаюсь к мертвым с просьбой подсказать мне, что делать дальше. Ответа я, разумеется, не получаю. Я на него и не рассчитывал.

Я сую руку в карман, вытаскиваю таблетку болеутоляющего и глотаю ее. О том, как я в таком состоянии сяду за руль, к счастью, сегодня можно не беспокоиться. Сюда Крейг привез меня на моей машине, а сам поехал куда-то в магазин за чем-то необходимым. Мы договорились, что на обратном пути он меня подберет. Я поворачиваю голову в сторону парковки, где мы с ним условились встретиться. И обнаруживаю, что за спиной у меня стоит Талия Белмонд.

– Они считают, что она погибла от пули, предназначавшейся вам, – говорит Талия.

Я ничего не отвечаю.

– Думаете, это правда?

– Это самая вероятная версия.

– Но не единственно возможная?

– Не единственно возможная.

Талия Белмонд смотрит на то место, где несколько минут назад стояли мы с Арчи Белмондом.

– Что сказал вам мой муж?

– Чтобы я оставил вас в покое.

– Вполне понятно. Он сказал это из лучших побуждений. – Талия разворачивается и делает шаг по направлению к черной машине. – Не слушайте его.