Я иду на пляж и стаскиваю туфли с носками. Песок грубый, крупный, похожий на раскрошенные ракушки. На побережье Джерси песок куда лучше. Без обид, но это так. И волны тоже лучше. Желания оставаться здесь надолго у меня нет. Я обуваюсь и иду к «Дискотеке пальмерас». Смотрю на фасад. Никаких особых чувств у меня не возникает, потому что, кажется, я ни разу не видел это здание снаружи в дневное время. Может, за прошедшие два десятилетия что-то в нем и изменилось, но я не могу этого сказать. Вам когда-нибудь доводилось задержаться в ночном клубе до самого закрытия, когда в зале включают свет и все внутри вдруг совершенно преображается? Это, надо сказать, отрезвляющее зрелище, когда ночной клуб, лишенный всего своего гламура и атмосферного освещения, предстает перед тобой в резком утреннем свете.

Я сосредоточен на расследовании – на том, чтобы выяснить, что на самом деле произошло с Викторией Белмонд и во вторую очередь со мной самим, – но не могу не думать о неожиданном богатстве, которое свалилось на меня как снег на голову и вознесло на недосягаемые высоты, как в том церковном гимне про ангельские крылья. Я не хочу, чтобы эти деньги имели какое-то значение. Чтобы они каким-то образом изменили меня и все такое прочее. Но я ощущаю легкость в груди и знаю, что Молли тоже ее ощущает. Не уверен, что мы все это время осознавали, каким тяжким бременем лежали на нас долги, как сильно давили физически, ментально, эмоционально. Мне очень хотелось бы сказать, что не в деньгах счастье, но на самом деле все куда как сложнее.

Словом, нужно быть очень осторожным, чтобы деньги не застили мне разум.

Какой-то парень видит, что я таращусь на входную дверь в клуб. Даже не кивнув мне, он проходит мимо и начинает отпирать замок.

–Buenos días[10], – произношу я.

Я бегло говорю по-испански. Не так хорошо, как Осорио по-английски, но лишь немногим хуже. Я учил испанский в школе, как и множество американских подростков, но вынес со школьных уроков не слишком многое. А потом, после того, что мне довелось пережить здесь, после Анны, меня вдруг охватило неожиданное желание овладеть испанским. Вы, возможно, спишете это на какую-то парадоксальную реакцию на травму, начнете подводить под мою потребность выучить язык страны, которая причинила мне такую боль, какое-то психологическое обоснование. И будете правы. Видимо, все настолько примитивно. А может быть, в глубине души я всегда знал, что когда-нибудь вернусь сюда, чтобы найти ответ.

Что-то меня сегодня тянет на самокопание.

Молодой человек – на глаз ему около двадцати – кивает.

– Я раньше здесь бывал, – говорю я по-испански. – Когда приезжал двадцать два года тому назад.

Мое сообщение не производит на него ровным счетом никакого впечатления.

– Не знаете, еще остался кто-то, кто работал здесь в то время? – спрашиваю я.

– Разве что мой дед.

– Вы не знаете, где мне его найти?

– На кладбище «Санта-Мария» в Михасе, – отвечает парень и качает головой. – Двадцать два года тому назад. – Он фыркает. – Разве это было еще не при Франко?

Прекрасно. Столько лет зубрить испанский, чтобы понимать все нюансы речи саркастического молокососа.

Я пытаюсь отыскать старый жилой комплекс, где все произошло. Оказывается, его снесли вместе с другими такими же, а на их месте теперь высятся новые многоэтажки. Туда ему и дорога, наверное, хотя где-то в самой глубине души я надеялся, что дом все еще на месте и я смогу убедить Осорио отправить туда криминалистов, чтобы исследовали в той квартире каждый квадратный сантиметр в поисках… ну, теперь-то я знаю, что это была не кровь, так что какой в этом смысл?

Я возвращаюсь обратно на пляж и ищу какой-нибудь ресторанчик, который не выглядел бы чересчур туристическим. Заказываю два блюда: жаренные в легкой панировке бокеронес – анчоусы – с помидорами и паэлью, которая не похожа ни на одно блюдо, которое мы, американские невежды, считаем паэльей. И хотя, наверное, не стоит, но наслаждаться этими яствами без бокала белой «риохи» из винограда вьюра было бы преступлением. Заказываю и его.

Потом звоню Молли. Она отвечает, и голос ее мелодичен. Опять-таки дело не только в том, что мы живем в пятизвездочном отеле в Испании. Дело в деньгах.

– Ты где? – спрашиваю я.

– На балийском лежаке.

– На том же самом?

– Мы никуда особо не перемещались.

– Как Генри?

– Спит. Или, наверное, лучше будет сказать, у него сиеста.

– Да ты, я смотрю, уже стала наполовину испанкой.

– Скажи? А еще я пью что-то под названием «Тинто де верано»[11].

– Это что такое?

– Блаженство.

По второй линии пробивается звонок. Я объясняю Молли, что это Осорио, и переключаюсь.

– Возвращайтесь, – говорит Осорио.

Я расплачиваюсь по счету и спешу обратно в участок. Осорио усаживает меня в помещении, которое, скорее всего, используют для допросов. На столе горой свалены толстые папки. Много. Я вижу на обложке одной из них слова «Fotos de detenidos». Не нужно быть большим знатоком испанского, чтобы догадаться, что внутри.

– Как они упорядочены? – спрашиваю я.

– По дате.

– А по преступлениям или по приметам?

– Нет, простите.

– Иностранцы в отдельной папке?

– Нет. Я был не прав.

– Значит, только по дате, – говорю я.

– Боюсь, что так.

Я протяжно вздыхаю:

– Ладно.

– Вам принести что-нибудь попить?

Меня очень подмывает попросить «риоху бланко».

– Спасибо, не нужно.

– Скажите, если что-нибудь понадобится.

Я ожидаю, что мне понадобится несколько часов. И ошибаюсь. Я нахожу его за пятнадцать минут.

Я начал с 11 июля 2003 года, того самого дня, когда я в панике улетел из Испании, поскольку у меня нет никаких оснований полагать, что Базз с «Анной» на мне остановились. Снимки арестованных практически ничем не отличаются от тех, что делают у нас в США: две фотографии, одна в фас, другая в профиль.

Только-только я разогнался, вошел в ритм, как обнаружил то, что искал.

На голове у Базза все тот же фиолетовый ирокез, в носу кольцо. Дата на фотографии на четыре месяца позже той, когда они развели меня. Имени под фото нет. Данных о преступлении тоже. Только номер – 9039384.

Я беру увесистую папку и, держа ее открытой на нужной странице, несу в кабинет Осорио.

– Нашел! – объявляю я.

Осорио смотрит на меня поверх очков:

– Дайте взглянуть.

Я протягиваю ему папку. Комиссар внимательно разглядывает снимок.

– Вы его узнали?

– Лицо кажется мне смутно знакомым, – говорит Осорио. – Но в те времена многие парни выглядели примерно так, как этот придурок.

– Мы можем узнать, за что он был арестован?

– Из соображений приватности мы не можем указывать здесь преступления, за которые они были задержаны. Статья восемнадцать, параграф четыре Конституции Испании защищает персональные данные, включая снимки из полицейской картотеки и полицейские протоколы.

– И что из этого следует?

– Из этого следует то, что посторонние лица не могут получить к ним доступ.

– Но вы-то не постороннее лицо.

– Я-то да, зато вы постороннее. Так что отойдите в сторону и не смотрите мне через плечо.

Осорио набирает на клавиатуре своего компьютера номер дела и начинает читать. Я терпеливо жду.

– Ну что там?

– Его зовут Вред Бергкамп.

– Вред?

– Подходящее имя, правда? Он гражданин Нидерландов. На момент ареста ему было тридцать шесть лет. Через год после того, как вы уехали. Послужной список у парня немаленький, но это исключительно всякая мелочовка. Мелкие ограбления. Я же вам говорил. Даже если бы мы тогда его задержали, какое преступление ему можно было бы вменить? Кражу суммы менее тысячи долларов и что, инсценировку чьей-то смерти?

– А этот арест?

– Нападение. – Осорио, сощурившись, принимается читать. – Наш друг Вред затеял драку в номере отеля «Эль Пуэрто».

– Его судили?

Осорио качает головой:

– Пострадавший забрал заявление. – Он читает дальше. – О, а вот это уже интересно.

– Что?

– Судя по протоколу, пострадавший был американец по имени Фрэнк Эйк. Бергкамп заявил, что это была самозащита, поскольку Эйк первым напал на его подружку, девушку по имени, – он вскидывает на меня глаза, – Анна Мэриголд.

Бабах!

Он читает дальше. У меня нет больше сил терпеть.

– Ну что там?

– Погодите секунду.

Я достаю телефон и гуглю Анну Мэриголд. Ничего существенного не находится. Запускаю поиск по изображениям. Вываливается куча цветочных орнаментов[12], разработанных некой Анной Спайро. Пробую взять имя и фамилию в кавычки – «Анна Мэриголд» – и все равно ничего не нахожу. С другой стороны, разве я в самом деле рассчитывал найти что-нибудь стоящее? Нет. Пробую поискать сочетание «Вред Бергкамп», но все результаты исключительно на голландском. Я проглядываю несколько, – похоже, все они относятся к человеку с таким именем, который умер в 1876 году.

В конце концов Осорио протяжно выдыхает, откидывается на спинку кресла и потирает лицо.

– Так, ладно, вот что там была за история.

Я откладываю телефон и наклоняюсь к нему.

– Все разворачивалось примерно по тому же сценарию, что и с вами. Анна познакомилась с Эйком в «Дискотеке пальмерас». Она инсценировала передозировку наркотиков. Не смерть, но полную потерю сознания. Закавыка, судя по всему, оказалась в том, что Бергкамп где-то застрял и не успел появиться вовремя. Поэтому Эйк принялся ее трясти что было сил. Анна пыталась не открывать глаз и делать вид, что находится в отключке. Но сколько так можно продержаться? Эйк понял, что она притворяется, а она уже украла у него деньги и спрятала их. Так что Эйк разозлился и стал ее избивать.

Сломанный нос, думаю я. Раздробленная скула. Уж не тогда ли она все это заработала?

– В этот момент появляется Вред Бергкамп и видит, что у его подружки проблемы. Он набрасывается на Фрэнка Эйка, чтобы остановить его. Заканчивается все плохо. Вмешивается служба безопасности отеля. Бергкампа и Эйка арестовывают. Анну Мэриголд увозят в больницу.

Он умолкает и вновь утыкается в экран компьютера.

– А дальше что? – не выдерживаю я.

– Ничего. Дело закрыто. Думаю, ни одна сторона не хотела судебного разбирательства.

– Насколько сильно пострадала Анна?

– Тут не указано. Указано только, что ее отвезли в больницу в Малагу.

– А нельзя получить выписку из больницы?

– Двадцать с лишним лет спустя? Вряд ли. И что вы из нее узнаете? Фотографий там не будет.

– Ладно, – говорю я. – Как мы можем установить текущее место жительства Вреда Бергкампа?