Турагентша Белмондов не зря ест свой хлеб. Она забронировала нам роскошный двухкомнатный номер в пятизвездочном отеле «Игуерон» в Фуэнхироле и договорилась, чтобы нас заселили раньше стандартного времени. Едва переступив порог, Молли ахает:

– Я. Не. Верю. Своим. Глазам.

Я улыбаюсь:

– Скажи, а?

Одной рукой я держу Генри. Второй обнимаю Молли, и мы смотрим в открытое окно. Перед нами раскинулась бликующая гладь Средиземного моря. В окно влетает легкий ветерок. Молли закрывает глаза и вдыхает его полной грудью. В воздухе пахнет солью. Я, со своей стороны, не испытываю никакого дежавю, потому что разница между проживанием друг у друга на голове в студенческом хостеле с вечно засорившимся туалетом в компании товарищей по колледжу и пребыванием в этом поистине королевском номере в обществе жены и ребенка, мягко говоря, колоссальная.

– Пожалуй, стоит переехать сюда насовсем, – говорит Молли.

– В Испанию?

– В этот гостиничный номер.

– Нам станет скучно.

Молли склоняет голову набок:

– Думаешь?

Я прослеживаю направление ее взгляда, устремленного за окно.

– Угу, – говорю я. – Но не сразу.

– Когда у тебя встреча?

Я смотрю на часы. Мне удалось договориться о встрече с Карлосом Осорио, тем самым молодым полицейским инспектором, к которому я явился двадцать два года назад, под прикрытием легенды (честной легенды, без обмана), что я частный детектив, работающий на семью Белмонд. Осорио по-прежнему служит все в том же отделе полиции и дослужился до звания comisario. Не нужно быть первоклассным лингвистом или выдающимся борцом с криминалом, чтобы догадаться, что это означает «комиссар».

– У меня есть час, – говорю я.

Молли подходит ко мне ближе:

– А знаешь, говорят, есть одно средство, которое хорошо помогает от джетлага.

– Э-э… но ребенок же не спит.

– Прогулка по солнышку, глупыш.

– А-а.

– Не делай такое разочарованное лицо. Будет классно.

Так оно и оказывается. Час спустя я оставляю жену и сына у роскошного панорамного бассейна на так называемом балийском лежаке. Что там гостиничный номер, – думаю, Молли могла бы жить на этом лежаке и не заскучать.

Когда я выхожу из такси возле отеля «Эль Пуэрто», дежавю не просто возвращается – оно накрывает меня с головой. Что-то здесь, конечно, изменилось, но не слишком многое. Я бросаю взгляд на куда более многолюдный пляж и – готов в этом поклясться! – вижу парочку молодых людей, как две капли воды похожих на нас с Анной, на покрывале ровно в том месте, где любили лежать мы. Воспоминания обрушиваются на меня так стремительно, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не пригнуться. Они сменяют друг друга с частотой калейдоскопа, мелькая в мозгу ослепительной чередой ярких вспышек, и я не могу понять, хорошие это воспоминания или плохие. Я пытаюсь взять себя в руки, сосредоточиться на работе, напоминаю себе, что Анна, возможно, тоже была жертвой. Но когда вспоминаю, что произошло потом и как вся моя жизнь пошла под откос, против воли ощущаю злость и на нее тоже.

Двадцать два года тому назад, когда я явился в участок, чтобы сообщить Карлосу Осорио об «убийстве», я был чисто выбритым щуплым парнишкой. Теперь я заматеревший бородатый мужик, ничем не напоминающий себя прежнего. А вот Осорио совершенно не изменился, хотя он и в молодости производил впечатление человека, немало повидавшего на своем веку. Годы пощадили комиссара Осорио. Если не считать седины на висках, он остался совершенно таким же.

Мы обмениваемся рукопожатиями и проходим в его кабинет. Осорио предлагает мне эспрессо, обещая, что кофе поможет преодолеть джетлаг. Я не уверен, что это так, но напиток, которым меня угощает комиссар, оказывает эффект реактивного топлива. Это производит на меня сильное впечатление. Осорио немедленно переходит к делу.

– Ну и какой интерес у Белмондов к Фуэнхироле? – осведомляется он. – Я бы сказал, что по ритму жизни им куда больше подошла бы Марбелья.

Мои студенты уже раскопали, что, перед тем как поступить в полицейскую академию, Осорио три года отучился в Кембридже. Что объясняет его безупречный британский акцент.

– Вы меня не узнаете? – спрашиваю я.

Осорио вглядывается в мое лицо:

– А должен?

– Мы уже встречались, – говорю я. – Двадцать с гаком лет назад. Меня зовут Сами Кирс.

Комиссар откидывается на спинку кресла и складывает скрещенные руки на животе.

– Я думал, вы тут по поручению Белмондов.

– Так и есть. Двадцать два года назад я был одним из множества приезжающих сюда на отдых каждое лето молодых людей, которые наводняют местные хостелы. Я пришел к вам, потому что девушку, с которой я тогда, если это можно так назвать, встречался, убили. Вы списали все на то, что я пьян или под кайфом, но согласились отправиться вместе со мной к ней на квартиру.

– И тела там не оказалось, – договаривает он за меня.

– Вы вспомнили?

– Нет, не то чтобы. Но я наверняка вспомнил бы, если бы тело было, правда?

– Наверное, это так и есть.

У Осорио уставшее от жизни лицо, какое, кажется, бывает только у нас, полицейских. Его дочерна загорелая, словно выдубленная кожа выдает многие годы пребывания на солнце.

– Чего вы от меня хотите, мистер Кирс?

– Все это ни капли вас не удивляет, так ведь?

Осорио потирает подбородок:

– Вы приехали в Испанию, будучи студентом американского колледжа, верно?

– Я только что выпустился.

– И решили поехать с друзьями в путешествие по Европе?

– Что-то в этом роде.

– И когда явились ко мне в участок, вы рассказали мне всю историю целиком? Или опустили кое-какие ключевые подробности?

– Я опустил кое-какие ключевые подробности, – признаюсь я.

Осорио поглаживает себя по подбородку:

– Вы до сих пор считаете, что в тот день видели убитую девушку?

– Нет, – говорю я. Потом добавляю: – Значит, вы меня все-таки помните?

Осорио предпочитает не отвечать.

– Вы, вероятно, уже догадались, что стали жертвой мошенников.

– А вы сразу же это поняли.

– Да. Преступления подобного толка не были редкостью, но в вашем деле было кое-что необычное.

– Что именно?

– В те времена были распространены самые разнообразные вариации такого рода мошеннических схем. Девушка соблазняла молодого туриста. Жертву, если угодно. Она дожидалась, когда он утратит бдительность, а потом грабила. Проблема была в том, что жертвы часто шли в полицию. Они могли опознать мошенницу. Ей приходилось уезжать из города или по меньшей мере менять места проживания. Поэтому мошенники стали, назовем это так, более изобретательными. Они имитировали какое-нибудь заболевание или еще что-нибудь похуже, чтобы убедить жертв, что те сами виноваты. Жертвы в панике убегали и никогда не сообщали о преступлении. Потому что боялись угодить в тюрьму. Знакомо звучит?

– Очень.

Осорио ухмыляется:

– Вот почему вы не сказали мне всей правды. Потому что в противном случае вам пришлось бы свидетельствовать против самого себя.

– Пришлось бы, да, – соглашаюсь я.

– Большинство схем были попроще. Девушка имитировала передозировку наркотиков. Сообщник говорил что-то вроде: «Это ты купил наркотики» или «Когда мы привезем ее в больницу, тебя арестуют за хранение, так что давай вали, пока не поздно». И жертвы предпочитали скрыться. Судьба девушки их не волновала. Они просто хорошо проводили время, не более. А вот схемы вроде вашей – убитая девушка с ножом в груди или что-то подобное – были большой редкостью. Хотя кто знает, может, околпаченных было много, но вы, к вашей чести, оказались одним из немногих, если вообще не единственным, кто все-таки счел моральным долгом пойти в полицию.

– О да, я светоч нравственности, – говорю я, переносясь мыслями в свое прошлое пребывание в этом участке. – Вы могли бы мне сказать. Могли бы снять с моей души огромный камень.

– Я собирался, – отзывается он. – Оставил сообщение на стойке администрации в вашем хостеле. Но вы сбежали, помните?

– Все равно могли бы позвонить.

– У меня не было вашего телефона. И потом, вы тоже были со мной не до конца откровенны. Я не обязан был за вами бегать.

– А может, кто-то в отделе полиции был в доле?

– Мне об этом ничего не известно. Но приморские городки вроде нашего живут за счет туризма. Раздувание новостей о преступлениях не идет на пользу нашей бизнес-модели.

– Поэтому вы закрываете на них глаза.

– Вы разводите мелодраму, мистер Кирс. Но давайте будем реалистами. Если бы вы остались, возможно, мы выследили бы и задержали двух человек, которые совершили мелкое преступление. Потому что это было мелкое преступление. Ее ведь на самом деле никто не убивал, вы не забыли? Возможно, их осудили бы, если бы вы дали против них показания, но тогда вам пришлось бы признаться в незаконном хранении наркотиков в чужой стране. Понимаете, что я хочу сказать?

– Более чем, – говорю я.

– Можно задать вам один вопрос?

– Валяйте.

– Какое отношение все это имеет к Белмондам? – спрашивает Осорио. – Или вы просто воспользовались их именем как наживкой, чтобы встретиться со мной?

– Это была не наживка, – говорю я.

– А что же тогда? – разводит руками он.

– Девушка, которая меня развела… та, которую я считал убитой.

– А при чем тут она?

– Это Виктория Белмонд.

Осорио хлопает глазами, переваривая услышанное.

– Похищенная наследница?

– Она самая, – киваю я. – ФБР понятия не имеет, где она находилась одиннадцать лет, на протяжении которых считалась пропавшей без вести. Теперь мы знаем, что через три года после исчезновения она была здесь, в Фуэнхироле, где успела облапошить по меньшей мере одного юного и наивного туриста.

Осорио откидывается на спинку кресла:

– Не знаю даже, что и сказать. Вы уверены, что это одна и та же девушка?

– Да.

– Вы с ней встречались?

– Один раз, совсем недавно.

– Я полагаю, вы спрашивали ее о вашем ограблении?

– Она утверждает, что ничего не помнит об этих одиннадцати годах.

Осорио снова потирает подбородок.

– Кажется, я что-то такое читал, – говорит он. – Но послушайте, амнезия? Это же наверняка вранье, вам так не кажется?

– Я не знаю, – отвечаю я. – Но мне нужна ваша помощь.

– Какого рода?

– Она провернула все не в одиночку. У нее был подельник. По прозвищу Базз.

Осорио скептически вздергивает бровь:

– Базз?

– Да. Он и снабжал ее наркотиками.

– Скорее, курировал, – говорит Осорио.

– В каком смысле?

– Послушайте, это было двадцать два года назад. Тогда мы еще не до конца понимали, каким образом устроена торговля людьми. Но работало это так: я уверен, вам известно о том, что множество молодых женщин – и мужчин тоже – были против их воли вовлечены в сексуальное рабство.

– Известно.

– За всем этим нередко стояли организованные преступные группировки. Они занимались самыми различными видами незаконной деятельности, не только сексуальной эксплуатацией. Не брезговали и другими способами заработка.

– Например?

– Например, одинокую девушку, находящуюся в бедственном положении, убеждают в том, что где-нибудь на курорте для нее есть работа – к примеру, официанткой или хостес в ночном клубе. По приезде куратор забирает у девушки паспорт и заставляет ее заниматься совершенно другой работой: проституция – самое очевидное. Но некоторых отправляли на улицы попрошайничать. Другие становились карманницами, воровали в магазинах или разводили на деньги мужчин. А кое-кто участвовал в более изощренных мошеннических схемах.

– Вроде той, жертвой которой стал я.

– Совершенно верно.

Я пытаюсь сложить картинку воедино. Получается, Викторию похитили, а потом заставили жить жизнью мелкой преступницы? Не очень-то похоже на правду. Она определенно не производила впечатление человека, находящегося в бедственном или отчаянном положении. И что думать про ее амнезию? Она реальна? Или это лишь прикрытие? Я пытаюсь отмотать события назад, в самое начало, к той новогодней вечеринке в помещении над пабом «Маккейб».

Что-то в ту ночь побудило Викторию позвонить брату.

Что-то побудило ее уйти с вечеринки.

Но что?

Что могло привести вполне благополучную с виду девушку из состоятельной семьи с новогодней вечеринки в честь наступления нового тысячелетия, которую она организовала с точно такими же богатыми подружками из школы, в положение мелкой мошенницы, облапошивающей наивных туристов на Коста-дель-Соль?

– Я помню, как нашли ту девушку, дочку Белмондов, – говорит мне Осорио. – Это же было где-то в ресторане?

– Да, в закусочной.

– И чем я могу помочь?

– Нам нужно найти Базза.

– Двадцать два года спустя?

– Ну, он же не обычный законопослушный человек, – говорю я. – Скорее всего, я был не первой его жертвой и не последней.

Теперь Осорио понимает мою логику.

– Думаете, он должен был засветиться где-то в системе?

– Я думаю, на это есть хорошие шансы. Начнем прямо с того лета. Я могу дать вам общее описание. Белый. Рост где-то метр восемьдесят, вес килограммов девяносто пять. Ему тогда было около сорока. У Базза был голландский акцент, и Анна вроде бы упоминала, что он из Амстердама. Не знаю, правда это или нет. Когда мы виделись, у Базза был фиолетовый ирокез на голове и кольцо в носу. Он говорил, что работает диджеем.

Осорио тщательно все записывает.

– А этот ваш Базз не сказал, где работает?

– Нет.

– Двадцать два года назад, – говорит Осорио. – Мы начали вести цифровую базу только в две тысячи восьмом, так что если у нас что-то на него и есть, то в бумажном виде.

– Вы имеете в виду фотокартотеку задержанных?

– Угу.

– Мы можем получить к ней доступ?

– Она в архиве в Малаге.

– И сколько времени это займет?

– Можете вернуться через пару часов?

– Конечно.

Я поднимаюсь, чтобы уйти.

– Это жестоко, – говорит Осорио. – Вы тогда были совсем ребенком и думали, что совершили нечто ужасное. Эта мысль преследовала вас всю жизнь.

Я не отвечаю.

– Мне следовало бы это понять, но я сам был лишь немногим старше. Как я и сказал, у меня не было вашего телефона. Но я мог бы его найти. Мне следовало его найти, позвонить вам и рассказать правду. Простите, что я этого не сделал.

Я не доверяю собственному голосу, поэтому лишь молча киваю в знак благодарности, надеясь, что Осорио поймет, и выхожу на улицу.