Когда я начинаю раздавать студентам листочки, Гольфист Гэри спрашивает:

– Боже, это что, викторина? Терпеть их не могу.

– Так нечестно, Кирс, – ноет Ленни. – Никто не предупреждал нас, что придется учиться.

– Это не викторина, – говорю я. – Это соглашение о неразглашении конфиденциальной информации. Я расследую одно дело. И подумал, что вам, возможно, будет интересно поучаствовать в расследовании.

– Побыть помощниками детектива?

– Что-то вроде.

– А жетоны нам выдадут? – интересуется Реймонд.

Я только сейчас его замечаю. Его не было в списке студентов.

– Что ты здесь делаешь, Реймонд?

– Можно подумать, – со смешком говорит он, – тебе не нужна моя помощь.

Я смотрю на Дебби. Та пожимает плечами.

– Он за мной увязался, – говорит она.

– Жетонов не будет, – сообщаю я. – Прочитайте внимательно текст. Если согласны, то подпишите. Полли у нас нотариус. Она заверит ваши подписи.

– А если не согласны?

– Тогда я буду вынужден попросить вас удалиться, – отвечаю я. – Мой клиент настаивает на полной конфиденциальности. Если вы не можете ее соблюдать, пока-пока.

Никто, разумеется, не уходит. Они толком даже не читают документ – за исключением Реймонда, который вставляет в глаз монокль. Остальные быстро выстраиваются в очередь на подпись. Полли тщательно заверяет каждую.

– Могу я уточнить значение слова «и» в последнем абзаце? – спрашивает Реймонд.

– Оно означает, что ты в любой момент волен уйти, Реймонд.

– Смешно, Кирс.

Реймонд подписывает, Полли заверяет его подпись. Итого подписали все.

Дебби спрашивает:

– Так, ладно, что за дело?

– Их на самом деле два, – говорю я. Они ждут. – С первым вы уже хорошо знакомы.

– Виктория Белмонд? – спрашивает Полли.

– Да.

– И кто наш наниматель?

«Наш». Уже «наш».

– Это конфиденциальная информация. Всегда. В этом деле конфиденциально все. Этически. Морально. И юридически. Все меня поняли?

– А нам заплатят? – интересуется Реймонд.

– Нет. Это часть вашего курса обучения. Я подготовил задания для всех вас. Кроме тебя, Реймонд.

– Тем лучше, – говорит Реймонд. – Я птица вольная, летаю в одиночку.

– Как ведьма на крыле самолета, – говорю я.

Реймонду моя шутка нравится. Он складывает из пальцев пистолет и делает вид, что стреляет.

– Точниссимо!

– И что это за задания? – спрашивает Гэри.

– В основном исследовательская работа. Но может понадобиться и наружное наблюдение.

– А второе дело какое?

Я сглатываю, потому что мне трудно произнести это вслух.

– Убийство Николь Бретт.

Молчание.

Они всё знают.

Я жду, что кто-нибудь из них задаст вопрос. Но никто ничего не спрашивает. Все сидят молча и ждут.

Я откашливаюсь.

– В убийстве был обвинен некто Тед Грейсон, но недавно его выпустили из тюрьмы на основании формальных причин. Если мы сумеем собрать достаточно новых улик, возможно, нам удастся убедить районного прокурора Манхэттена открыть дело заново. Николь Бретт была заслуженной сотрудницей полиции Нью-Йорка, когда Тед Грейсон застрелил ее. Она была…

У меня срывается голос. Я на секунду умолкаю.

Поднимается Полли:

– Мы знаем, кто она была, Кирс.

Я обвожу взглядом серьезные, полные сочувствия лица своих студентов и говорю:

– Я выдам каждому его задание.

Томас Белмонд живет в перестроенном каменном фермерском доме, богатом, вылизанном до блеска и отделанном так, что можно хоть сейчас устраивать фотосессию для какого-нибудь глянцевого интерьерного журнала. Томас и его жена Мадлен выглядят под стать. Томас словно только что сошел с яхты в Хайаннис-Порте. Загорелый и моложавый, он пышет здоровьем. На Томасе голубая оксфордская рубашка навыпуск, джинсы и мокасины без носков. Он так чисто выбрит, что только что не лоснится. Мадлен выглядит как стереотипная жена такого мужчины. Это привлекательная блондинка, подтянутая, с безупречной кожей и идеальными зубами. Для полноты картины не хватает разве что свитеров, наброшенных на плечи и завязанных на шее.

Когда я захожу, одна из их дочерей как раз спускается по лестнице.

– За мной сейчас заедет Карли, – говорит она родителям, еще не видя меня. – Стейси у себя наверху, занимается. У нее контрольная по матанализу.

Тут Вики замечает меня и, не дожидаясь родительской подсказки, подходит ко мне и протягивает руку:

– Здравствуйте, я Вики.

– Я Сами Кирс.

– Приятно познакомиться, мистер Кирс.

Вики одаривает меня точно такой же безупречной, как у матери, улыбкой. Я улыбаюсь в ответ. Она как глоток свежего воздуха, из тех людей, которые входят в комнату – и тебе против воли кажется, будто вокруг стало светлее. Ее родители сияют от гордости, и я их понимаю. Из биографических справок, которые подготовили для меня Розовые Пантеры, мне известно, что Вики восемнадцать, она в этом году оканчивает школу, и меня пронзает исходящее от нее ощущение юности и живости, которое невозможно не заметить даже во время этой мимолетной встречи в холле, а следом – мысль о том, что ей сейчас столько же, сколько было ее тете Виктории, когда та исчезла.

– Во сколько вернешься? – спрашивает ее отец.

– Я ненадолго. Хотим вместе посмотреть «Холостяка» у Джейми.

Вики обнимает родителей. Это не формальное прикосновение для галочки, а настоящее полноценное объятие. Томас и Мадлен закрывают глаза и впитывают его. Мне происходящее кажется почти нереальным, как будто я смотрю представление, вот только это не показная демонстрация чувств специально для меня. Они на самом деле такие.

– Очень приятно было с вами познакомиться, мистер Кирс, – говорит Вики и направляется к входной двери.

– Взаимно, – говорю я.

Вики скрывается за дверью. Мы втроем остаемся стоять в холле, как будто мимо нас, никого не задев, только что пронеслось торнадо.

– Прошу вас, – говорит Мадлен. – Проходите в гостиную.

Они устраиваются на плюшевом диване в цветочек. Я сажусь в такое же кресло напротив.

– Хотите чего-нибудь выпить, мистер Кирс? – предлагает Мадлен.

Я прошу ее звать меня Сами и говорю, что буду пить то же, что и они. Это оказывается холодный чай. Время для чая слишком позднее, но я обнаружил, что некоторые люди чувствуют себя расслабленнее, когда ты принимаешь их гостеприимство.

Томас закидывает ногу на ногу, потом вновь опускает ее. Пытается улыбнуться, но выходит не слишком убедительно.

– Я не очень понимаю, какие чувства испытываю по этому поводу.

– По какому именно? – уточняю я.

– По поводу необходимости снова все бередить. Ворошить пчелиный улей. Мы все хотим знать правду, но…

Он умолкает. Мадлен берет мужа за руку. На лице ее написана тревога.

– Ладно, не важно, – говорит Томас и снова вымучивает из себя такую же неубедительную улыбку. – Спрашивайте все, что считаете нужным. Что вы хотите знать?

– Можете рассказать мне о том тридцать первом декабря?

Неубедительная улыбка слетает с лица Томаса, как будто я только что сообщил, что умерла его любимая собака. Мадлен выглядит встревоженной.

– Томас? – говорит она.

– Это моя вина, мистер Кирс, – говорит он. – Вы, наверное, и без меня это знаете.

– Я здесь не для того, чтобы кого-то обвинять.

– Виктория звонила мне в ту ночь. Я не взял трубку.

Он приходит в состояние такого нервного возбуждения, что я боюсь, как бы Мадлен не попросила меня уйти.

– Давайте по порядку, – говорю я. – Виктория с подругами планировали отметить наступление нового тысячелетия в пабе «Маккейб» в Нью-Йорке. Им нужен был кто-то взрослый, чтобы подписать договор. Все так?

Томас кивает:

– Это было безответственно с моей стороны.

– Но по-человечески вполне понятно, – говорю я, пытаясь прикинуться сочувствующим союзником. – Когда я был подростком, старший брат покупал мне пиво. Я был ему за это страшно благодарен.

Я соврал, но сами понимаете.

– Я тогда сам не понимал, что творил, – говорит Томас. – Полагаю, вы подготовились, прежде чем приезжать сюда.

– Подготовился.

– Значит, вам известно, что я слишком много пил. Меня четырежды задерживали за вождение в пьяном виде. В колледже я попался на употреблении наркотиков. Отделался тогда легким испугом.

– Томас, я здесь не затем, чтобы тыкать вас носом в былые грехи. Но вы сказали, то, что произошло, случилось по вашей вине. Можете пояснить, что вы имеете в виду?

Он делает глубокий вдох.

Мадлен шепчет:

– Все хорошо, милый. – Потом бросает на меня не вполне добрый взгляд. – Для него болезненно, – говорит она, – заново вспоминать.

– Прошу прощения за то, что вынуждаю вас делать это, – говорю я, и это не пустые слова.

Томас, судя по всему, действительно переживает, и я не хочу усугублять его состояние. По словам местных, Томас хороший человек. Он жертвует во множество благотворительных фондов. Он давно исправился и не возвращался больше к старым привычкам. Хотя воспоминания о нашей первой встрече у меня остались, мягко говоря, не самые приятные, я понимаю, на что может толкнуть желание защитить тех, кого любишь. Я сейчас скажу одну вещь, хотя и с огромной оговоркой: да, я отдаю себе отчет в том, что это скоропалительное суждение, а скоропалительные суждения нередко оказываются ошибочными, но мне кажется, что я вижу перед собой в общем и целом хорошего человека. Возможно, все дело в том, как искренне дочь обняла Томаса на прощание. Возможно, в том, как за Томаса беспокоится его очаровательная жена. Исчезновение младшей сестры явно глубоко травмировало его. Я понимаю и сочувствую. Но это не заставит меня отступиться. Хороший детектив распознает больные места и проявляет сочувствие, но не позволяет этому мешать работе.

Я вновь устремляю взгляд на Томаса и жду.

– Я отвозил Вик на ту вечеринку, – говорит он. – Они с подружкой – кажется, это была Каролина, – хотели приехать пораньше, чтобы все подготовить.

– Подготовить?

– Украсить помещение, развесить новогодние постеры, всякое такое. – Томас улыбается жене, не прекращая разговаривать со мной. – Такой уж Вик была девушкой. Суперответственной. Всегда готовой прийти на помощь другим. – Он вновь смотрит на меня. – Хотите услышать кое-что ужасное?

Я не знаю, как ответить, поэтому пытаюсь просто сделать заинтересованный вид.

– Я был уже изрядно нетрезв, когда вез ее.

– Думаете, она знала?

– Что я выпил? Скорее всего. Я не особенно об этом думал. Вик была моей глупенькой младшей сестренкой. Я был слишком поглощен собой, чтобы видеть ее. Понимаете, что я имею в виду?

Я киваю.

– Я тогда был в очень плохом состоянии. Моя подружка Лейси только что меня бросила. Меня колбасило. – Томас вдруг улыбается. Его улыбка больше не кажется неубедительной, но это, наверное, самая печальная улыбка, которую мне когда-либо доводилось видеть. – И Виктория это понимала.

– Что вы имеете в виду?

– Она видела, что мне плохо. Во время поездки. И пыталась уговорить меня остаться.

– В «Маккейбе»?

– Да. Она сказала, что беспокоится за меня и не хочет, чтобы я был один. Поэтому твердила, что я должен пойти с ней на вечеринку. – Печальная улыбка по-прежнему играет у него на губах. – И знаете что? Я ведь в самом деле чуть было не остался. Я подъехал к бару, она попыталась в последний раз уговорить меня, и я чуть было не согласился, но, понимаете, если и есть что-то более жалкое, чем встречать Новый год в одиночестве, так это пойти на школьную вечеринку к младшей сестре, когда тебе двадцать пять.

Ну да, пожалуй.

– Вы сказали, что расстались со своей девушкой.

– Она меня бросила. Накануне.

– Ее звали Лейси Монро?

– Верно.

– Но вы сказали ФБР, что в ту ночь в конце концов поехали к ней.

– Поехал. В том-то и дело. После того как я высадил сестру, я вернулся домой и в одиночестве засел в нашем домашнем кинотеатре. Упивался жалостью к себе. Посмотрел какой-то старый фильм. Пил. Закидывался какой-то дрянью. В общем, меня капитально развезло. И в какой-то момент мне позвонила Лейси.

Я киваю:

– Судя по досье ФБР, это было в 1:21 ночи.

– Кажется.

– И что Лейси вам сказала?

– Это был классический пьяный звонок. Она по мне скучает, она меня любит, она была не права и хочет, чтобы я вернулся. Ну, сами знаете.

– О да, еще как.

Томас слегка распрямляется:

– Надеюсь, с моей стороны будет не слишком большой бестактностью сказать, что я в курсе. Когда мама захотела вас нанять, наша служба безопасности быстренько узнала вашу подноготную. Они сказали, что вы сильно пили.

– Пил, – подтверждаю я.

– Но уже несколько лет как завязали.

– Все так.

– Это хорошо, – кивает Томас. – Я рад за вас. Это непростой путь.

Я не очень понимаю, пытается он таким образом расположить меня к себе или говорит искренне. Да меня это и не очень волнует.

– Значит, после того, как Лейси вам позвонила, – продолжаю я, – вы поехали к ней.

– Угу. Несколько дней спустя она снова меня бросила. Наши отношения были того рода, которые нынче совершенно справедливо принято называть токсичными.

– Ясно, – говорю я. – Вы упомянули, что в ту ночь вам также звонила сестра.

Он сглатывает:

– Верно.

– Судя по списку звонков, это было в 23:04, за несколько минут до того, как ее видели на выходе из «Маккейба».

Томас ничего не отвечает. Мадлен тоже молчит.

– И, – добавляю я, – звонок длился всего одну минуту.

– Это потому, что я не взял трубку, – говорит Томас.

Он закрывает глаза. Опять-таки мне в жизни приходилось видеть гениальных притворщиков, и я не хочу сказать, что верю каждому его слову, но у меня нет практически никаких сомнений в том, что Томас искренне раскаивается.

Мадлен смотрит на мужа, который сидит с опущенной головой, и я вновь вижу на ее лице тревогу.

– Может, стоит сделать небольшой перерыв? – предлагает она.

– Нет, – говорит Томас. – Все в порядке, честное слово. Нужно покончить с этим, понимаешь?

Она кивает:

– Конечно.

– Я не взял трубку, когда позвонила моя сестра, – говорит он.

– Ясно, – повторяю я.

– Не знаю, это потому, что я был в отключке или настолько поглощен собственными переживаниями, что просто проигнорировал звонок младшей сестры. А может, боялся, что Лейси позвонит, а линия окажется занята, не знаю. – Томас делает паузу, чтобы перевести дух. – Не знаю. Не помню. В конце концов включился автоответчик и запись голосового сообщения.

– И что там было? – спрашиваю я.

Вопрос, похоже, застает его врасплох.

– Вы имеете в виду, в голосовом сообщении?

– Да.

Он качает головой:

– Ничего.

Я жду, чтобы он пояснил. Иногда таким образом удается узнать самые поразительные вещи.

– Единственное, что было слышно, это шум вечеринки на заднем плане.

– В голосовом сообщении?

– Ну да.

– И никаких слов?

– Ничего членораздельного. Возможно, Вик хотела повесить трубку. Возможно, она просто не поняла, что телефон все еще включен.

Я некоторое время обдумываю его слова, пытаясь разложить все, что мне известно, по полочкам. Виктория встречает новый, двухтысячный год на большой вечеринке, которую сама же организовала. Там что-то происходит. Она звонит брату. Тот не отвечает. Тогда она выбегает на улицу, где попадает на камеру видеонаблюдения.

– Когда вы прослушали голосовое сообщение? – спрашиваю я.

– Вы имеете в виду, когда я его проиграл?

– Ну да. Когда вы услышали это сообщение с шумом вечеринки?

– Не помню. Дело в том, что я почти никогда не проверяю голосовые сообщения. Могло пройти несколько дней.

– Но вы не помните точно, когда именно это случилось?

Мадлен, судя по всему, все эти вопросы начинают раздражать.

– Какое отношение это имеет к делу?

– Я пытаюсь понять, как все было, – говорю я. – Ну, например, вы прослушали ее сообщение и подумали: «Как-то странно». Вы проверили ваши голосовые сообщения до или после того, как ваши родители начали беспокоиться, что Виктория не выходит на связь. Все в таком роде.

– Какая теперь-то разница? – спрашивает Мадлен.

– Возможно, никакой, – соглашаюсь я. – Но так ведется расследование. Ты пытаешься восстановить последовательность событий и смотришь, в какой момент что-то пошло не так. – Я вновь устремляю взгляд на Томаса. – Так вы помните, когда вы впервые прослушали то голосовое?

– Нет. – Он на некоторое время задумывается, потом добавляет: – Но я не помню, чтобы оно меня как-то обеспокоило, так что, видимо, это было еще до того, как мы начали волноваться.

– Оно у вас, разумеется, не сохранилось?

– Сообщение двадцатипятилетней давности? Нет, конечно.

– У вас имеются какие-то соображения, зачем Виктория могла звонить?

– Это кажется очевидным. – Из глаза у Томаса выкатывается слезинка и ползет по щеке. – На вечеринке что-то произошло, и она хотела, чтобы ее отвезли домой.

Он снова умолкает. Мадлен нашептывает какие-то слова утешения, но, думаю, он их не слышит.

Некоторое время спустя Томас продолжает:

– Виктория была юной девушкой, а мы все, вместо того чтобы приглядывать за ней, чтобы заботиться о ней, были заняты своими делами. Я был поглощен своей драмой с Лейси. Мама переживала из-за деда. Я могу сколько угодно придумывать оправдания: Виктория писала нам сообщения, мы были уверены, что она где-нибудь у подружек, и так далее, – но почему мы не забеспокоились, когда она не вернулась домой?

Я поудобнее устраиваюсь в кресле.

– А ваш отец?

– Что мой отец?

– Вы сказали «мы все были заняты своими делами». Мы уже обсудили перипетии ваших отношений с Лейси. Ваша мама переживала из-за болезни своего отца. А что ваш папа?

Томас хмурится:

– Наверное, у папы было много работы. Кроме того, он помогал маме с дедушкой. Если вы пытаетесь намекать, что…

– Я не пытаюсь ни на что намекать, – перебиваю его я. – В новогоднюю ночь он был дома, верно?

– Да.

– Вы его видели?

– Нет. Я почти все время просидел в домашнем кинотеатре.

– И даже когда уезжали к Лейси?

– Нет, я его не видел. Возможно, он в то время уже летел в Чикаго. А почему вы спрашиваете?

Время сменить тему.

– Можно, я спрошу вас кое о чем другом?

Томас откашливается.

– Ну конечно.

– Вы сейчас не пьете.

– Не пью. Уже двадцать пять лет как.

– Это значит, что вы бросили примерно в то время, когда исчезла ваша сестра.

– Чтобы встать на путь исправления, нужно сперва достигнуть самого дна. Мы с вами оба это знаем, так ведь? Возможно, с моей стороны мелодраматично было заявлять: «Это все из-за меня», но горькая правда заключается в том, что, будь я в ту ночь трезв, все было бы совершенно иначе. Поэтому я стал лечиться. Лег в реабилитационную клинику. Начал ходить в церковь. Мы познакомились с Мадлен. У нас двое детей. Вы видели нашу старшую. Я назвал ее Виктория – Вики – в честь моей сестры. Но, как ни странно это прозвучит, это было примерно как ковид.

– Ковид? – переспрашиваю я. – В каком смысле?

– Я отдаю себе отчет в том, что это странное сравнение, но помните, как мы все чувствовали себя, когда во всем мире разразилась пандемия? Нам казалось, что все изменилось навсегда. Что мир никогда больше не будет прежним, а теперь, всего несколько лет спустя, почти никто об этом уже и не помнит. Примерно так же было и после того, как Виктория вернулась домой. Я не знаю, это вытеснение или благодарность за новую жизнь, но у моих родителей все прекрасно, у нас с Мадлен все прекрасно, и даже Виктория, кажется, счастлива. Осмелюсь сказать – и я отдаю себе отчет в том, как это прозвучит, – все произошедшее пошло нам на пользу. Когда приходится пережить что-то ужасное, начинаешь больше ценить то, что по-настоящему имеет значение. С трагедиями всегда так. Они чудовищны и безжалостны, но они – лучший учитель. Сложно искать плюсы в ситуации настолько кошмарной, но, по правде говоря, я не знаю, где бы был сейчас, если бы всего этого не произошло. Я никогда не познакомился бы с Мадлен. Не было бы ни Вики, ни Стейси. Благословение это было или проклятие – я не знаю.

Я откидываюсь на спинку кресла и кладу ногу на ногу, обдумывая его слова.

– У вас есть какие-то гипотезы о том, что случилось с вашей сестрой? – спрашиваю я его.

– Они у меня были. В смысле, до того, как мы встретились с вами и узнали про Испанию. Я думал, что кто-то похитил ее и держал в плену.

– А теперь?

– А теперь, – говорит Томас, сжимая руку жены, – я боюсь, что это было что-нибудь похуже.