Если верить навигатору, до того места в Нижнем Ист-Сайде, где сейчас находится Молли, от поместья Белмондов ехать сорок две минуты.

Чувак-с-пушкой жмет на газ, за что я ему очень признателен. Сам я все это время остаюсь на телефоне с Молли. Они с Генри сейчас в «Деликатесах Каца», знаменитом нью-йоркском заведении, которое претендует на звание старейшей закусочной в городе. У них обширное меню, но если вы закажете что-нибудь другое, кроме сэндвича с пастрами в том или ином варианте, то заслуживаете всех самых уничижительных эпитетов. Я прошу Молли оставаться там и следить за тем, чтобы вокруг были люди, а также не спускать глаз с двери. Звоню Марти, но он на мальчишнике у друга где-то на побережье в Нью-Джерси. Можно, конечно, подергать Крейга, но что он сделает? Раздумываю, не позвонить ли в полицию, и опять же, что это даст?

Молли с Генри в закусочной, где всегда не протолкнуться. Они в безопасности.

Теперь, судя по навигатору, мне до них ехать сорок три минуты.

– Когда ты поняла, что он за тобой следит?

– Заметила, когда мы выходили из квартиры, – говорит Молли. – А потом на выходе из аптеки.

– Как он выглядит?

– Как стереотипный киношный злодей. Солнечные очки, несмотря на пасмурную погоду. Длинные волосы.

Я подскакиваю на сиденье:

– Татуировка на шее и джинсовая куртка?

– Ты его видел?

– Ошивался у нашего дома, когда я выходил. Он все еще перед закусочной? Ты его видишь?

– Я не у окна.

Мне нужна его фотография, но я не хочу, чтобы Молли подвергала себя даже минимальному риску. Я говорю ей оставаться на месте. Мы едем. Я нетерпеливо притопываю ногой и то и дело прошу ее доложить обстановку. Минут через пятнадцать на телефон мне приходит сообщение:

В голубом Молли не так хороша.

– Молли?

– Да?

– Что на тебе надето?

– Тебе не кажется, что сейчас не время для флирта, Сами?

– Я не…

– Знаю, знаю. Уже и пошутить нельзя? Смеяться полезно для здоровья. На мне голубой комбинезон.

Приходит еще одно сообщение:

А у твоей жены отличная фигурка. Передай ей, что мне нравится, когда она мне ее демонстрирует.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

– Что такое? – спрашивает Молли.

– Очередное сообщение, – говорю я.

– Прочитай его мне.

Я не хочу, чтобы она снова обвинила меня в покровительственном отношении, поэтому читаю. Когда я заканчиваю, Молли говорит:

– Теперь сталкер пытается застыдить меня за плохой вкус в одежде?

– Мне нравится, когда ты надеваешь такие комбинезоны.

– Ну, тебе все нравится, – говорит она. – Сами?

– Да?

– Тебе еще долго ехать? Я начинаю немножко нервничать.

– Двенадцать минут. Может, вызвать полицию?

– Не нужно. Тут уже и так двое полицейских.

– Это хорошо. Сиди, где сидишь.

– Как думаешь, кто он такой?

– Я не знаю.

Все это время я говорю вполголоса, потому что не доверяю Чуваку-с-пушкой. Почем мне знать, может, они с Патлатым заодно. Я исподтишка наблюдаю за ним на случай, если он потянется к телефону или попытается отправить сообщение. Пока что ничего такого мне заметить не удалось. Он, конечно, все слышит, но ничего из того, что я говорю, ему не поможет.

Ехать еще шесть минут.

Я отключаю микрофон в телефоне и наклоняюсь вперед.

– У вас пистолет все еще при себе? – спрашиваю я.

– Угу, – отзывается Чувак-с-пушкой. – Да, у меня есть на него разрешение. Нет, я его вам не одолжу.

– А как насчет второго пистолета?

– Какого второго? – Он фыркает. – А, вы имеете в виду, когда мы застукали вас в лесу, то пообещали пристрелить и подкинуть вам пистолет? Вы про тот пистолет?

– Угу, – говорю я. – Про тот.

– Это был блеф, Кирс.

Ой ли!

– Я теперь тоже работаю на Белмондов.

– Я слышал. И все равно пистолет вам не одолжу.

– И как давно вы работаете на них?

– Давно.

– Когда вы ждали у моего дома, вы не заметили поблизости типа с татуировкой на лице и длинными волосами?

– Это который следил за вашим домом?

– Да.

– Он уже околачивался там, когда я приехал.

– В котором часу это было?

– За двадцать минут до того, как вы вышли.

– Он все это время там стоял?

– Ага. Не то чтобы я подслушивал, но это тот тип, который преследует вашу жену?

– Да.

– Он, похоже, сидел.

– Почему вы так считаете?

– У него на веке вытатуированы пять точек, – говорит Чувак-с-пушкой. – Как на игральном кубике. Четыре внешние точки символизируют тюремные стены, а пятая внутри – тебя, отбывающего срок. Он или сиделец, или подражатель. Но мне он не показался похожим на подражателя.

– А вы, я вижу, свое дело знаете.

– Меня не за красивые глаза наняли.

– Бросьте, – говорю я. – Наверняка и за них тоже.

Он улыбается:

– Простите за удар под дых и вообще за весь этот спектакль с угрозами.

– Следующим номером мы обнимемся и зарыдаем друг у друга на груди?

– Господи, надеюсь, что нет.

– Вы в курсе, зачем Белмонды меня наняли?

– Догадываюсь.

– Будут какие-то соображения на эту тему?

– Ни единого.

– Что Виктория за человек?

– Меня не за красивые глаза наняли, – повторяет он. – А еще я хорошо умею держать язык за зубами.

– Да вы, я смотрю, настоящее сокровище.

– Просто удивительно, что я до сих пор холост, – говорит он. Потом: – Что вы собираетесь делать, когда найдете этого типа с татуировкой?

– Задам ему пару вопросов, – отвечаю я.

– Вы больше не полицейский.

– Он преследует мою жену.

Чувак-с-пушкой кивает:

– Законный аргумент. Хотите, я на всякий случай побуду поблизости?

Я по-прежнему ему не доверяю или, наверное, правильнее будет сказать, не вижу причин ему доверять. Однако подстраховка мне не помешает. Мы договариваемся, что Чувак-с-пушкой высадит меня и будет ездить кругами на случай, если мне понадобится помощь.

Я выхожу из машины в двух кварталах от закусочной. На улицах не протолкнуться, местные и туристы толпами бродят в поисках паленых дизайнерских шмоток и пастрами. Наушники я с собой не захватил, поэтому говорю Молли, что уже почти на месте, и опускаю телефон. Когда подхожу ближе к закусочной, замедляю шаг. Патлатого нигде не видно. Я останавливаюсь на углу авеню А, там, где раньше был офис «Бултона и Ватта»[8]. Закусочная находится на другой стороне Хьюстон-стрит. Я внимательно наблюдаю. Патлатого по-прежнему нигде не видно. Молли вошла в закусочную сорок пять минут назад. Он мог уже уйти или где-нибудь прячется.

Я не очень понимаю, как лучше поступить.

Ухожу с угла и говорю Молли, с которой по-прежнему на связи:

– Я его не вижу.

– Тогда мы можем выходить? – спрашивает она.

Я размышляю. Можно было бы сказать Молли, чтобы выходила, и посмотреть, не увяжется ли за ней кто-нибудь, но я не готов использовать жену и сына как наживку.

– Нет, – говорю я.

Я объясняю, что приду и заберу их, но сначала хочу еще несколько раз обойти квартал. Потом переключаю звонок на Чувака-с-пушкой.

– Видите его где-нибудь?

– Ответ отрицательный, – говорит он.

Следующие двадцать минут я прочесываю улицы. Учитывая, что Патлатый знает меня в лицо, задача довольно щекотливая. Я захожу и туда и сюда. Его нигде не видно. Время от времени проверяю сообщения, хотя включил уведомления со звуком. Никаких новых комментариев относительно гардероба моей жены.

И сколько еще так ходить?

– Генри начинает проявлять беспокойство, – говорит Молли. – И под «беспокойством» я имею в виду тридцать секунд до полномасштабной истерики.

Хватит. Ничего не поделаешь. Я говорю Чуваку-с-пушкой, что сворачиваюсь.

– Вас понял, – отзывается он.

Я направляюсь в закусочную и обнаруживаю Молли с Генри за столом в дальнем углу. Молли сидит лицом к двери, чтобы вовремя заметить, если войдет Патлатый. При виде меня она вскакивает. Я спешу к ним и подхватываю Генри на руки в тот момент, когда он уже готов расплакаться. При виде папы малыш передумывает плакать, во всяком случае на какое-то время. Сын улыбается мне, я думаю о Талии Белмонд и о долгих одиннадцати годах, на протяжении которых она не знала, где ее ребенок, и от одной этой мысли мне хочется разрыдаться.

– Что такое? – спрашивает Молли.

Я беру себя в руки. Моя жена встает. В руке у нее бумажный пакет.

– Что там? – спрашиваю я.

– Сэндвич с пастрами на ржаном хлебе с горчицей и кошерным соленым огурцом с укропом, – говорит она.

Мой любимый.

– Я уже говорил, что люблю тебя?

– Я бы сказала, что тоже тебя люблю, но, думаю, сэндвич скажет это лучше.

– Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, – объявляю я.

– Скорее уж через место чуть пониже.

Я улыбаюсь ей. Чем сильнее Молли нервничает, тем больше шутит.

– Все будет хорошо, – заверяю я.

– Знаю.

Мы выдвигаемся в сторону дома. Патлатый (или лучше называть его Татуированный?) и так знает, где мы живем, так что пытаться оторваться от него не имеет смысла. Я исподтишка пытаюсь высмотреть его. Дважды останавливаюсь, завернув за угол, и жду. Иногда без предупреждения резко оборачиваюсь в надежде, что, может быть, удастся засечь его позади. После того как я оборачиваюсь в третий раз, Молли просит:

– Пожалуйста, прекрати. Ты ведешь себя так, будто у тебя конвульсии.

Когда мы возвращаемся домой, я тщательнейшим образом проверяю всю квартиру. Никого. Приходит Молли и выкладывает мой сэндвич на тарелку. Там такая гора мяса, что я с трудом удерживаюсь, чтобы не спросить, не прилагается ли к сэндвичу лекарство от несварения. Это бородатая шутка, но, не будь в ней только доли шутки, она не передавалась бы из поколения в поколение.

– Ладно, – говорит она, – расскажи мне, чего от тебя хотели Белмонды.

Я рассказываю. Когда говорю про деньги, Молли хватается за телефон и проверяет банковское приложение.

– О господи… – говорит она.

– Как тебе?

– Это же…

Молли закусывает нижнюю губу и смаргивает слезы. Я тянусь к ней через стол и накрываю ее руки своей. Мне больно на нее смотреть. Молли ни разу не заставила меня почувствовать себя глупым, плохим или виноватым в том, что меня уволили из полиции, хотя вылетел я оттуда исключительно по собственной вине. Я это знаю. Я могу сколько угодно оправдывать все свои превышения полномочий стремлением к справедливости и готовностью ради нее не останавливаться ни перед чем. Но это было глупо и безрассудно.

Так к чему я это все?

Когда я потерял работу, наше финансовое положение было подорвано. Мы лишились всего. Мы по уши в долгах. Молли не хочет, чтобы я чувствовал себя виноватым, и делает вид, что все в порядке, гордо и отважно лавируя в море наших счетов, как и многие из нас. Но сейчас, видя, что она до такой степени потрясена суммой на нашем банковском счете, что не отваживается даже взглянуть на меня, я понимаю, как дорого стоили мои ошибки женщине, которую я люблю.

– Это не сон, – говорю я.

Мы некоторое время сидим молча, держась за руки. Молли то и дело смотрит на шестизначную сумму на нашем счете, где еще совсем недавно было жалкое четырехзначное число, и вновь вскидывает на меня глаза. В конце концов она произносит:

– Если ты так и будешь держать меня за руку, то не сможешь съесть свой сэндвич.

– Я могу попытаться справиться одной рукой.

– Обляпаешься.

Она выпускает мою руку, и я вгрызаюсь в сэндвич.

– У меня такое чувство, будто все складывается так, как надо, Сами, – говорит Молли. – Работа. Деньги. Словно подарок свыше. Кисмет[9]. Тебе самому нужно выяснить, что с ней произошло. Это даст тебе ощущение завершенности. И ее семье тоже. И возможно, самой бедной женщине, не знаю. Это хорошее дело. Но деньги… это неправильно, что я им радуюсь?

– Ну почему неправильно?

Я откусываю еще кусок сэндвича. Кажется, в меня больше не влезет. Заворачиваю остатки и убираю в холодильник, и тут мой телефон начинает вибрировать, сигнализируя о входящем звонке. Номера в списке моих контактов нет, но я узнаю его. У меня мелькает мысль выйти в соседнюю комнату, но, думаю, это будет неправильно.

Нажимаю на зеленую иконку «Ответить»:

– Алло?

– Надо же, у тебя до сих пор тот же номер.

– Привет, Элла, – говорю я. Потом добавляю: – И у тебя.

Элла – старшая сестра моей убитой невесты Николь. Мы с ней уже сто лет не разговаривали, наверное, потому, что напоминаем друг другу о Николь, а ни мне, ни ей это не нужно. Кроме любви к Николь, у нас с ней никогда не было ничего общего. Когда Николь погибла, у нас не осталось ни одной причины общаться.

– Значит, его выпустили на свободу, – говорит она.

– Это ненадолго.

– И все из-за тебя.

Я не утруждаю себя ответом.

– Мне никто позвонить даже не удосужился, – говорит Элла.

– Напрасно они так, – говорю я.

– Я предпочла бы, чтобы меня предупредили заранее, – продолжает Элла. – Я узнала обо всем, когда ко мне в салон явился репортер, чтобы получить комментарий.

У Эллы свой салон красоты в Квинсе. Называется «Ветреная челка».

– Мне очень жаль, – говорю я.

– Я не за этим звоню.

– Ясно.

– Он болтался у салона.

– Тед Грейсон?

– Да.

Я крепче сжимаю телефонную трубку:

– В каком смысле болтался?

– А в каком еще смысле он мог болтаться? – огрызается Элла. – Стоял на улице и смотрел. Я в салоне, крашу клиентку и делаю ей парафиновое обертывание, а потом выглядываю в окно – а там он.

– И что ты сделала?

– Вышла на улицу, чтобы высказать ему все, что я о нем думаю.

– А он?

– Убежал. Я позвонила в полицию. Они сказали, что я могу попробовать получить ограничительное предписание, но для этого мне нужно доказать, что он представляет для меня непосредственную угрозу.

– Мне очень жаль.

– Хватит уже твердить как попугай: «Мне очень жаль, мне очень жаль», – говорит Элла. Потом спрашивает: – Я слышала, ты женился и у тебя ребенок?

– Сын, – говорю я. – Зовут Генри.

– Мило. Она наверняка одумалась бы. Николь, я имею в виду. У нее точно хватило бы ума не выходить за тебя.

Я снова выбираю промолчать. Элла всегда считала, что я недостаточно хорош для Николь. Я и впрямь был недостаточно хорош для нее – как, впрочем, и для Молли.

– Я видела по телевизору его пресс-конференцию, – говорит Элла.

Я по-прежнему ничего не отвечаю.

– Тед был довольно убедителен.

– Психопаты это умеют.

– Думаешь, он все еще опасен?

– Да.

– Для всех нас?

– Да.

И тут я бросаю взгляд в окно, мимо пожарной лестницы. Там, внизу, на углу, привалившись к фонарному столбу, глядя прямо мне в глаза, с улыбочкой на лице стоит Патлатый.