Мне неловко говорить про Испанию в отсутствие Виктории, но Арчи Белмонд объясняет:

– Вик не попросила вас, поскольку пока не уверена, что готова это услышать.

И я начинаю свой рассказ. Я описываю нашу встречу на «Дискотеке пальмерас», моих товарищей по колледжу, все прочее. В неприглядные подробности относительно того, чем мы занимались по ночам в ее квартирке, я по понятным причинам не углубляюсь. В сравнении со всем остальным, что Анне/Виктории пришлось пережить, это наверняка цветочки, но передо мной ее отец, зачем ему слышать такое? Я неоднократно подчеркиваю, видимо, для того, чтобы ему было полегче, что Анна/Виктория совершенно не производила впечатления человека, который находится в бедственном положении. Мы очень весело проводили время, сообщаю я ему. Она очень мне понравилась, и я был уверен, что тоже ей нравлюсь, но мы с ней были двумя подростками на летних каникулах в Европе.

– И каким образом все закончилось? – спрашивает Арчи Белмонд.

И тут я принимаю решение, которое становится неожиданностью для меня самого. Вообще-то, я собирался выложить ему все начистоту. В конце концов, этот человек платит мне хорошие деньги. Белмонду есть что терять ровно в той же степени, что и мне. Мы с ним работаем вместе ради одной цели – выяснить, что произошло с его дочерью (и попутно – что произошло со мной тем утром в Испании). Но какой-то внутренний голос – какой-то древний первобытный инстинкт – подсказывает мне: признаваться в том, что я проснулся с окровавленным ножом в руке рядом с трупом, как я полагал тогда, его на тот момент считавшейся безвестно пропавшей дочери, было бы опрометчиво.

Да и какой в этом смысл?

За время работы в полиции я усвоил, что информацией не стоит разбрасываться бездумно. Всегда лучше ее придержать. Или, как сформулировал мой отец, рассказать что-то всегда можно и потом, а вот уже рассказанное нерассказанным не сделаешь. Поэтому я рассказываю Арчи Белмонду нечто такое, что можно с натяжкой назвать полуправдой. Я говорю ему, что его дочь и ее напарник Базз развели меня и ограбили, что когда я проснулся, то обнаружил, что все мои деньги исчезли, и после этого мы с ней никогда больше друг друга не видели.

– До тех пор, пока она не пришла к вам на занятие, – говорит Арчи, когда я заканчиваю свой рассказ.

– Да.

– Вы говорите, она вас ограбила.

– Или Базз. Или они вдвоем.

Арчи Белмонд потирает подбородок:

– Я кое-чего не понимаю.

Я жду.

– Когда Вик пришла к вам на занятие, вы сразу же ее узнали.

Я ничего не отвечаю.

– Вы четверть века ее не видели. У нее другая прическа. Она стала старше. Сейчас она выглядит совсем не так, как тогда. Тем не менее вы видите ее с другого конца аудитории и мгновенно узнаете в женщине за сорок юную девушку, с которой были знакомы в Испании. Как?

– Хороший вопрос, – говорю я.

Я и сам им задавался. Беда в том, что я не рассказываю ему всей истории, а только усеченную версию. Можно забыть девушку, с которой ты встречался и которая тебя околпачила. Но ты совершенно точно не забудешь девушку, которая заставила тебя поверить в то, что ее убили, и, возможно, это сделал ты сам в алкогольно-наркотическом угаре. Но я даю другой ответ, который тоже не так уж далек от правды.

– Возможно, это потому, что она убежала, когда я ее увидел, – говорю я. – Мне кажется, сперва я ее не узнал. Но когда она бросилась бежать, в мозгу у меня что-то щелкнуло.

Я успел нагромоздить друг на друга такое количество полуправд, что сам уже не уверен, какое отношение что к чему имеет.

– И с чего вы планируете начать? – спрашивает он меня.

– Я хотел бы поговорить с вашей женой.

Талию Белмонд, одетую в белую теннисную форму, я перехватываю по пути на корт. Спрашиваю, где мы могли бы поговорить, пока она не начала играть. Талия бросает взгляд на свои часики и задерживает его там несколько дольше необходимого. По-прежнему не отрывая глаз от часов, произносит:

– Могу я задать вам один вопрос, мистер Кирс?

– Конечно.

– Мы делаем глупость?

– Я не совсем вас понимаю, – говорю я, хотя на самом деле, пожалуй, понимаю.

– Это расследование. Копание в прошлом.

– Вы хотите знать, что произошло с вашей дочерью, – говорю я. – Это вполне естественное желание.

– У нас сейчас все хорошо, – говорит мне Талия Белмонд. – У всех нас, у всей семьи. Включая Викторию. Так не лучше ли не будить лихо?

– Это риторический вопрос? – спрашиваю я.

– Мне хотелось бы услышать ваше мнение.

– Оно может показаться вам своекорыстным, учитывая те деньги, которые вы мне платите, – говорю я. – Но нет, не будить лихо не лучше. Раз уж мы заговорили метафорами, я, с вашего позволения, отвечу вам другой. За свою жизнь я видел немало людей, которые пытались похоронить прошлое. И на какое-то время им это даже удавалось. Но все, что похоронено, рано или поздно находит способ выбраться на поверхность.

Талия кивает.

– Я тоже так думаю, – говорит она. – У меня такое чувство, как будто все, что произошло, никуда не делось, а по-прежнему тут, с нами, прячется в шкафу или похоронено в земле и, если мы не раскопаем его сами, оно нападет на нас в самый неожиданный момент.

– Это кажется совершенно логичным.

– Но я беспокоюсь, – говорит Талия. – Потому что тут мы имеем дело с травмой. С очень глубокой.

– Вы ведь знаете, что я раньше был полицейским?

– Да, разумеется, – отвечает она.

– Полицейские постоянно этим занимаются – расковыривают чужие раны в поисках ответов. Это больно. Нужно быть очень аккуратным и делать это медленно. Как на археологических раскопках, где все настолько хрупкое, что приходится использовать кисточки вместо лопат. Но знаете, что я вынес из этого опыта?

– Расскажите мне.

– Ничто не исцеляет рану лучше, чем возможность получить ответы на все мучающие тебя вопросы и поставить точку.

Талия Белмонд некоторое время пристально на меня смотрит.

– Включая вашу собственную?

Я ничего не отвечаю.

– Бросьте, мистер Кирс. Думаете, я не знаю, что у вас есть личная заинтересованность в том, чтобы найти ответы?

– Да, она у меня есть, – признаю я. – Возможно, вы и правы. Возможно, это мне необходимо получить ответы на все мучающие меня вопросы и поставить точку.

– Кажется, это необходимо нам обоим, – произносит Талия. – Так что валяйте, задавайте ваши вопросы.

Я тут же бросаюсь в омут с головой:

– Вас ведь не было дома в ту новогоднюю ночь, верно?

– Это так.

– Можете сказать, где вы были?

– Я была в Чикаго. Отца только что положили в хоспис, и я хотела побыть с ним.

– Ваш муж не полетел с вами?

– Нет, он остался дома.

– Он пошел куда-нибудь отмечать?

– Он был дома.

– Это был конец тысячелетия. Тысяча девятьсот девяносто девятый и все такое. Вас наверняка засыпали приглашениями на вечеринки. До того как вашего отца положили в хоспис, вы планировали куда-нибудь пойти?

– Какое это имеет значение? – Прежде чем я успеваю пуститься в объяснения, что, возможно, кто-то мог счесть, что в доме в новогоднюю ночь никого не будет, Талия вскидывает руку в упреждающем жесте. – Мы с Арчи не отмечаем Новый год. Мы никогда никуда не ходим в новогоднюю ночь. И даже, пожалуй, гордимся этим. Как правило, к полуночи мы уже крепко спим. Но в тот год Арчи немного беспокоился из-за проблемы двухтысячного года. Помните, сколько было связанных с ней страхов?

Я киваю:

– Никто не знал, как поведут себя компьютеры, когда год в дате сменится с тысяча девятьсот девяносто девятого на двухтысячный.

– Совершенно верно. Поскольку в датах год иногда обозначали двумя цифрами, а не четырьмя, были опасения, что компьютерные системы не смогут различить тысяча девятисотый и двухтысячный годы и сойдут с ума, и тогда во всем мире начнется хаос, отключения электричества и все прочее в том же духе. Мы не делали запасов всего необходимого, как некоторые, но Арчи остался дома на всякий случай, чтобы, если что-нибудь пойдет не так, быть рядом с детьми. Как только стало понятно, что никаких ужасов не происходит, Арчи сел на самолет и прилетел ко мне.

– Вы не помните, в какое время он приземлился?

– Нет, простите. Очень поздно. Часа в три, в четыре утра? Помню, что, когда проснулась, он был в постели рядом со мной.

– Где вы останавливались?

– В гостинице «Четыре сезона», кажется, – отвечает Талия, но я вижу, что мои вопросы уже начинают ее раздражать. – Неужели это настолько важно?

Это вообще не важно.

– Вы пробыли в Чикаго еще несколько дней?

– Да. А потом состояние отца стабилизировалось, так что мы вернулись домой.

Мне известно, что ее отец умер три недели спустя. Незачем поднимать этот вопрос.

– Можно, я быстро отвечу на все остальные ваши вопросы сразу? – говорит она. – Нет, мне не казалось, что что-то не так. Я была сосредоточена на отце. Виктория могла не выходить с нами на связь по несколько дней. В этом не было ничего необычного. Томас тоже не выходил с нами на связь. Дело было двадцать пять лет тому назад. У меня тогда еще не было мобильного телефона. Я одна из немногих, кто не заводил его до последнего. Я не любила мобильники уже тогда и еще меньше люблю теперь. Арчи, возможно, говорил вам, что он получил несколько сообщений с номера Виктории. В одном было написано «С Новым годом!». Он показывал его мне. Томасу пришло от нее точно такое же.

– И когда вы начали волноваться?

– В этом-то и загвоздка.

– В чем именно?

– Я позвонила Виктории на мобильный третьего января. Она не взяла трубку, но опять-таки тогда были другие времена. Никто из нас не носил телефон при себе постоянно. Поэтому я ничего такого не подумала. Я больше переживала из-за отца. Я хочу сказать, обыкновенно кажется, что подобные вещи обрушиваются на тебя внезапно. В моем случае это не так. Беспокойство нарастало постепенно. Сначала какой-то маленький зудящий червячок, потом беспокойство переросло в тревогу, а потом и в легкую панику. Но даже когда мы пошли в полицию, я не была до конца уверена, что это стоит делать. Виктория могла вести себя очень независимо, иногда даже вызывающе. Я думала, что она с кем-нибудь познакомилась и на несколько дней ушла в отрыв. Или зависла где-нибудь у подружки, про которую мы не вспомнили. Вы, наверное, думаете, что уж мать-то должна была бы понять, что что-то не так, да? Почуять неладное каким-то шестым чувством. Нет, я ничего такого не почуяла. Или была слишком занята своими переживаниями. А может, это какой-то защитный механизм и на самом деле я подсознательно знала правду, но старательно отгораживалась от нее.

От Талии волнами исходит ощущение вины. Я не вижу смысла играть на ее чувствах. Судя по всему, сообщения родным отправлял похититель Виктории или же каким-то образом вынуждал ее сделать это. А потом в какой-то момент сообразил, что местонахождение телефона можно отследить, поэтому перестал их отправлять и, возможно, избавился от телефона. Тем не менее это был хитроумный ход. Благодаря ему родные Виктории заволновались не сразу, а к тому времени, когда они обратились в полицию, никаких концов уже было не найти.

– Что-то еще? – говорит она.

– Вам не покажется странным, если я сейчас попрошу вас переместиться на одиннадцать лет вперед, в тот день, когда она вернулась домой?

Талия улыбается:

– Самую капельку.

– Прежде чем я это сделаю, позвольте задать вам еще один вопрос: за эти одиннадцать лет не происходило ничего такого, что могло бы пролить свет на произошедшее?

– Ничего, – быстро отвечает она. – Большую часть времени я просто ничего не чувствовала. Очень странное ощущение. Я никогда не забывала о дочери. Ни на секунду. Каждое утро ты просыпаешься и не можешь поверить, что это твоя жизнь. Что нужно вылезти из постели и идти чистить зубы, а потом, через год-два, к тебе понемногу возвращается аппетит, и бывают дни, когда ты чувствуешь себя почти нормально, снова кажешься себе почти живым человеком, а потом вспоминаешь, что она до сих пор не нашлась, и вдобавок к своей каждодневной боли начинаешь еще ненавидеть себя за то, что позволила себе на мгновение забыть про нее и почувствовать радость или улыбнуться, и это кажется самым ужасным злодеянием.

Я ничего не отвечаю.

– Мне все время мерещилось, что я ее вижу. По-настоящему. Арчи вам об этом не рассказывал?

Он упомянул об этом мимолетом, но я не хочу ее прерывать, поэтому отрывисто качаю головой.

– Видели когда-нибудь сцены в фильмах, где парень ищет пропавшую девушку, свою подружку или еще кого-нибудь, и ему кажется, что он видит ее в баре или в клубе, и он бросается к ней и хлопает по плечу, а потом она оборачивается и оказывается, что это не она?

– Конечно.

– Ну вот, некоторое время так выглядела моя жизнь. Раз месяца в три, четыре я выбиралась в Нью-Йорк и готова была поклясться – в самом буквальном смысле, – что вижу на другой стороне улицы Викторию, но никогда не успевала ее догнать. Или она оказывалась в толпе на каком-нибудь концерте в «Мэдисон-сквер-гарден», но к тому моменту, когда я успевала до нее добежать, ее уже там не было. Однажды я вбила себе в голову, что бариста в «Старбаксе» – Виктория. Я побежала домой и потащила бедного Арчи со мной обратно в «Старбакс». Заставила его проверить каждого баристу. Он даже заплатил менеджеру, чтобы тот показал нам фотографии всех, кто в тот день не работал. Арчи нянчился со мной, как с младенцем. Пытался помочь мне найти какую-то отдушину. Мы с ним основали «Викс плейс». Вы знаете, что это такое?

Я киваю:

– Приют для девушек в трудной жизненной ситуации?

– Да. Мы исходили из убеждения, что если мы сумеем помочь другим девушкам, если из того, что случилось с нашей дочерью, нам удастся сделать что-то хорошее, то, наверное, это поможет каким-то образом восстановить космическое равновесие. В общем, мы основали «Викс плейс». Я стала там волонтерить. Постоянно. И время от времени – вы, наверное, уже догадались, к чему я веду, – я видела там какую-нибудь девушку и начинала думать, что это Виктория. Тогда я начала ходить к психотерапевту, дважды в неделю. – Талия умолкает и качает головой. – Я, наверное, невразумительно объясняю.

– Все нормально.

– Я имею в виду, терапевт обычно начинает копаться в прошлых травмах. Им так полагается. Какие у меня были родители? Не пришлось ли мне в детстве пережить сексуальное насилие? А как же дядюшка, который проявлял ко мне слишком уж живой интерес? Все в таком духе. Но дело было совершенно не в этом. У меня не было проблем с психикой – я просто хотела знать, где моя дочь. Она мертва? Ее где-то тайно похоронили? Или, может, сбросили в море? Или кто-нибудь держит ее у себя в подвале? А может, она ударилась головой и потеряла память? Или жива и здорова и работает где-нибудь в «Старбаксе» поблизости. Неведение было пыткой. Так что, разумеется, разумеется, она повсюду мне мерещилась. А потом в один прекрасный день, одиннадцать лет спустя, – на глазах у нее выступают слезы, – твой ребенок наконец-то оказывается дома.

Я пытаюсь проявить весь возможный такт:

– Можете рассказать мне об этом?

– Я поначалу не поверила. Забавно, если задуматься. Виктория повсюду мне мерещилась, но, когда мне сообщили, что в той закусочной нашли женщину с обритой головой, мне оказалось слишком страшно в это поверить. И когда я впервые ее увидела, я не была уверена, что это моя девочка. Она не разговаривала. Полицейские задавали ей кучу вопросов, но она молчала. Несколько дней подряд. Мы забрали ее домой. Арчи настоял на этом. Обеспечили круглосуточный уход. Сразу же сделали ДНК-тест. Я сдавала кровь. Это была идея Арчи. Тест подтвердил, что это Виктория. Я была с ней безотлучно. Не отходила ни на минуту. Боялась, что, если отойду, она исчезнет. Или проснусь, и окажется, что все это было во сне. Так уже случалось раньше. А потом, на четвертый день, дочь впервые заговорила со мной.

– Вы помните, что она сказала?

– Конечно. В комнате у Виктории была большая двуспальная кровать. Она позволила мне прилечь рядом с ней. Мы смотрели телевизор. Показывали «Цену вопроса». Я держала Вик за руку, и она вдруг произнесла: «Ты моя мама?»

Я склоняю голову набок:

– Это были ее первые слова?

Талия Белмонд кивает. Теперь слезы катятся по ее щекам.

– Это не то, что вы думаете. Она не спрашивала меня, как будто не знала этого. Это был не вопрос.

– А что же тогда?

Талия сглатывает.

– Это была ее любимая книга. Когда ей было три года. Я читала ее ей каждый вечер. Старая такая книжка с картинками, «Ты моя мама?» называется. Истман написал. Помните такую?

– Помню, – говорю я.

– И когда Виктория была маленькой и я укладывала ее по вечерам, она никогда не просила «Почитай мне», она просто говорила…

– Ты моя мама?

Талия моргает.

– Только тогда я окончательно поверила в то, что это она. Не после ДНК-теста. В общем, начало было положено. Мало-помалу Виктория начала говорить. Не сразу, но она к нам вернулась. Ничего более прекрасного в моей жизни не случалось и не случится. Знаете, есть такая старая поговорка: «Родитель никогда не будет счастливее самого несчастного из своих детей».

Я некоторое время обдумываю ее слова. Потом говорю:

– Глубокая мысль.

И это не издевка.

– Да. Поэтому я хочу знать, что произошло с Викторией, мистер Кирс. Но закавыка в том, что моя дочь действительно счастлива. А счастье – штука очень хрупкая. Как мыльный пузырь.

– И вы боитесь, что я лопну этот мыльный пузырь.

– Верно, боюсь.

– Я очень постараюсь, чтобы такого не случилось.

У меня звонит телефон. Я уже упоминал, что он у меня стоит на беззвучном режиме для всех, кроме нескольких человек. Смотрю на экран. Это Молли. Я извиняюсь и, отойдя в угол, прикладываю трубку к уху:

– Молли?

– Ты где?

– Я еще у Белмондов. У вас все в порядке?

– Нет, – говорит она. – За нами кто-то следит.