Я сижу с Генри в кухне на полу и читаю ему нашу с ним любимую книгу. Это слегка пожеванное картонное издание истменовской классики – «Ты моя мама?». Ее еще мне читал в детстве папа. Захватывающее повествование про только что вылупившегося из яйца птенчика, который решает, что мама его бросила, и отправляется ее искать (пешком – летать-то он еще не умеет). Птенец задает вынесенный в заголовок вопрос по очереди котенку, курице, собаке, машине и катеру и в конце концов оказывается в ковше великанского парового экскаватора. Это жуткая и вдохновляющая история. Если задуматься, то «Ты моя мама?» – наше первое столкновение с ужасом.

Молли заканчивает принимать душ и выходит из ванной в моем халате. У нас с ней плюс-минус один размер, и я люблю, когда она надевает мой халат, рубашки или боксеры. Это совершенно особый уровень близости.

– Ты как? – спрашивает она.

– Нормально.

– Это было…

– …странно, – договариваю я за нее.

– Да. Мне ее жаль.

Генри тянет ручки к книге и дергает ее. Это его способ дать нам понять, что он хочет слушать дальше. Мы с ним остановились на странице, где птенчик забирается на голову к большущей собаке. Не знаю, что это за порода. Как-то я даже пытался гуглить, но ничего не нашел. У меня есть полузаброшенный аккаунт в одной социальной сети, я и там тоже спрашивал. Большинство мнений было, что это или бладхаунд, или бассет-хаунд.

Вот видите, я не хуже других способен тратить время на всякую ерунду.

Молли опускается на пол рядом с нами:

– А знаешь, что показалось мне особенно странным?

– Скажи мне.

– Ты видишь у себя на занятии бывшую подружку. С которой провел всего несколько дней, от силы неделю. Ты не сказал, сколько именно.

– Пять дней, – говорю я.

– Пять дней, – повторяет Молли. – И вот сейчас, двадцать с лишним лет спустя, ты видишь ее у себя на занятии и, когда она убегает, бросаешься за ней в погоню и вторгаешься в ее поместье. Перед тем как мы с тобой познакомились, ты, помнится, встречался с Джейми Ратнер. Если бы она появилась у тебя на занятии, а потом дала деру, ты точно так же за ней ломанулся бы?

– Нет.

И я все ей рассказываю. Я рассказываю, как проснулся весь в крови. Как обнаружил у себя в руке окровавленный нож. Как в комнату внезапно ворвался Базз и закричал: «Боже, что ты натворил?.. Вали отсюда! Если ее тело найдут, нас обоих посадят! Решат, что это ты ее убил, и тогда меня… давай, сваливай быстрее!» Я давно уже понял, когда прокручивал в голове все произошедшее, что смесь, которую Анна получила от Базза, была более сильнодействующей, чем обычно, что я все еще с трудом соображал и потому Баззу удалось подавить мою волю. Я подчинился. Он вытащил меня из квартиры. Я кубарем скатился по лестнице, выскочил из дома и побежал что было духу. Я бежал и бежал, то и дело на что-то натыкаясь, пока, сам не помню, каким образом, не очутился на пляже и там не отключился. Когда я вновь пришел в себя, то совершенно не знал, что делать. Я был растерян и напуган, и единственное, чего мне хотелось, это уехать. Забыть все как страшный сон. Казалось бы, что могло быть проще – просто вновь присоединиться к товарищам и продолжить поездку…

Но я не мог так поступить.

Даже будучи глупым зеленым мальчишкой, я понимал, что так поступать нельзя.

Поэтому я отправился в полицейский участок на Авенида Кондес де Сан-Исидро. Там я встретился с молодым детективом по имени Карлос Осорио. Но как только я принялся путано объяснять ему про молодую американку по имени Анна, которую убили, то немедленно осознал, как дико звучит вся эта история. Отчасти проблема была в том, что произошедшее и впрямь казалось дурным сном. Возможно, во всем были виноваты наркотики. А может быть, не знаю, может быть, ничего этого на самом деле никогда не было.

Вот только я знал, что было.

Вторая часть проблемы крылась в том, что я лгал инспектору Осорио, ну, или, по крайней мере, не говорил ему всей правды. Я был молодым парнем пакистанского происхождения на курорте, кишевшем белыми европейцами. У меня хватало соображения не заявить: «Я проснулся с окровавленным ножом в руке», так что, пытаясь убедить Осорио, что я говорю правду, я ему врал, и, думаю, он прекрасно это понимал.

В конце концов Осорио согласился пойти со мной к Анне. Но ее квартира находилась в жилом комплексе из нескольких однотипных зданий. Я никак не мог вспомнить, в каком из них обитала Анна. Когда мы наконец нашли его – спустя сутки, – квартира была пуста и сияла первозданной чистотой. Осорио посмотрел на меня многозначительным взглядом. Меня очень подмывало возразить. Сказать, что Базз, должно быть, привел здесь все в порядок, как и обещал, но тут я сообразил, что нож с моими отпечатками на нем, скорее всего, сейчас у Базза, и потом, не забывайте, это было двадцать два года тому назад: употребление и хранение наркотиков в чужой стране вполне могло повлечь за собой солидный тюремный срок.

И что я мог сделать?

Я не знал.

Я вернулся к себе в хостел на окраине города, чтобы хорошенько все обдумать. Потом из таксофона в холле позвонил отцу и рассказал ему о том, что произошло. В это время мне со стойки регистрации передали срочное сообщение от инспектора Осорио. Он просил, чтобы я немедленно явился в участок.

–Не ходи никуда,– велел мне отец.

– Ты это серьезно?

– Ты не получал никакого сообщения. Ни с кем не разговаривай. Не собирай никакие вещи. Садись на первый же самолет в США. Все равно, в какой город…

– Но, папа…

– Ты азиатский парнишка в чужой стране.

Когда я заканчиваю свой рассказ, Генри все еще грызет книгу. Молли сидит молча, переваривая услышанное.

– Что ж, по крайней мере, теперь мы знаем, что ее никто не убивал, – произносит она наконец.

– Угу.

– Ты, наверное, испытываешь огромное облегчение.

Я киваю, не доверяя собственному голосу.

– А пульс ты у нее тогда проверял?

– Нет.

– Потому что, когда ты закричал, в комнату ворвался этот твой Базз?

– Угу.

– Как будто ждал за дверью, когда ты проснешься?

– Угу, – повторяю я в третий раз.

– Ты наверняка задумывался об этом.

– Да, за последние двадцать с гаком лет я перебрал в уме все возможные варианты. Но, видимо, мозг не мог позволить мне увидеть то, что сейчас представляется правдой.

– И что же это?

– Что меня развели. У меня при себе была куча денег. И мобильный телефон. Когда я выскочил из квартиры, я обо всем этом даже не вспомнил. На то и был их расчет. Анна с Баззом были обыкновенными мошенниками. А я их объектом. Задачей Анны было подобраться к объекту и втереться в доверие. Они вдвоем накачивали его наркотиками и заставляли поверить, что он убил ее, после чего по их замыслу объект должен был сбежать. Он не стал бы поднимать шум. Не пошел бы в полицию, не стал бы выдвигать никаких обвинений. В большинстве случаев, видимо, их жертвы поступали в точности так, как посоветовал мне отец. Бежали без оглядки. А если кто-то все-таки сообщал в полицию, они успевали замести все следы до того, как их находили.

– Слишком уж много телодвижений, – говорит Молли. – Не проще ли было провернуть все в первую же ночь?

Я качаю головой:

– Мои деньги все время оставались в сейфе в хостеле. А в тот вечер я их забрал. Я собирался переехать к ней.

Молли сидит молча. По щеке у нее ползет слезинка. Мое сердце будто рвут на куски. Никогда еще я не видел жену такой печальной.

– Молли?

– Ты никогда мне об этом не рассказывал.

– Я вообще никому никогда об этом не рассказывал. Только отцу.

Молли сглатывает.

– А Николь?

Я снова качаю головой:

– Даже Николь. Даже матери.

– Такая огромная часть тебя, – говорит Молли, и ее голос звучит отстраненно. – И ты ни словечком не обмолвился.

– Прости, – говорю я. – Я предпочел обо всем забыть.

Она морщится:

– Ты и не думал забывать.

– Я не хотел, чтобы это присутствовало в нашей жизни.

Молли ничего не отвечает. Она сидит молча, и это разбивает мне сердце.

– Молли?

– Наверное, лучше будет, если ты сегодня переночуешь у отца.

То, что осталось от моего сердца, камнем обрывается куда-то в бездну. В ее голосе нет гнева. Уж лучше бы был.

– Я не хочу тревожить отца, – говорю я.

– Тогда в отеле или у кого-нибудь из друзей. Только сегодня.

В конце концов я решаю поехать к Крейгу, на сей раз не только ради того, чтобы взять машину. Вообще-то, я думал переночевать у Марти – видит Бог, его жилище не в пример комфортнее, – но в последнее время я совсем не баловал Крейга своим вниманием и беспокоюсь, что ему одиноко. Узнав о том, что я еду, Крейг страшно обрадовался. Он сбегал в супермаркет и купил гуакамоле, сальсу, чипсы «Тостито» («те, что в форме лопаток, я помню, ты такие любишь») и черемуховой колы. Бренди у Крейга в запасе есть всегда. Он любит мешать его с черемуховой колой. Возможно, такое сочетание покажется вам отвратительным, но это исключительно потому, что так оно и есть.

Крейг записал сегодняшний футбольный матч между британскими «Манчестер-Сити» и «Фулхэмом», и мы садимся его смотреть. Я люблю смотреть футбол, в особенности когда ни за кого не болею. Когда ты вовлечен в игру эмоционально, это слишком нервное занятие, когда же нет, футбол становится зрелищем почти медитативным, со всеми этими пробежками туда-сюда, вперед-назад и – как американец не могу не подчеркнуть отдельно – без вставок и перерывов на рекламу, кроме как между таймами. Жаль, что в других видах спорта так не бывает, но я не настолько наивен, чтобы не понимать, что все это ради денег. В силу возраста я еще помню времена, когда тотализатор был вне закона – когда же они закончились? лет десять тому назад? – теперь же букмекерские приложения по телевизору рекламируют едва ли не чаще, чем пиво.

Если бы я был вовлечен, то не мог бы не ворчать.

У Крейга есть единственный сын по имени Майкл. Он уже взрослый и живет в Сан-Франциско. В квартире повсюду расставлены и развешаны семейные фотографии. На всех до единой присутствует покойная жена Крейга, Касси. Не хочу никого обидеть, но Касси была внешне ничем не примечательной женщиной. А может, это и не обидно вовсе с той точки зрения, что нам всем не помешало бы иметь рядом человека, который смотрел бы на нас таким взглядом, каким Крейг смотрел на Касси.

Крейг засыпает в кресле. Мне он постелил в гостевой – раньше это была комната Майкла. Из-за стены доносится его храп.

В полночь телефон у меня начинает вибрировать. Звонит Молли. Я беру трубку и говорю:

– У вас там все в порядке?

– Я не могу уснуть, – говорит она.

– Я тоже.

– Мы договаривались не ложиться спать, не помирившись, – говорит Молли.

– Я не злюсь.

– И я. Приезжай домой, Сами. Хочу, чтобы ты был здесь, со мной.

– Прости, что не рассказал тебе про Испанию.

– Это все не имеет никакого значения. Я хочу, чтобы ты был дома, с нами.

– Крейг уже спит.

– Разбуди его и скажи, что едешь домой. Или просто оставь записку. Пожалуйста!

Упрашивать меня не приходится. Крейг все понимает и немедленно засыпает снова. Приложение говорит мне, что мой поезд опаздывает, так что я раскошеливаюсь на старое доброе желтое такси. Когда-то отец водил такое. А потом стал инвестировать деньги в лицензионные жетоны для таксистов. Когда-то такие жетоны имели огромную ценность – на пике в Нью-Йорке они стоили под миллион долларов. Отец вложил в них почти все свои сбережения и некоторое время преуспевал, а потом появился «Убер» и тому подобные приложения, и вместо миллиона жетоны стали стоить дай бог сотню тысяч, так что отец потерял все.

Когда вызываешь такси в ночное время, никогда не знаешь, какой водитель тебе попадется. Мой оказывается разговорчивым малым по имени Дмитрий Скалл, худым, небритым и напряженным. Он рассказывает мне, что раньше работал в рекламном бизнесе.

– Я придумал отличную рекламную кампанию для «Верайзона»[7], – сообщает Дмитрий.

Люблю поболтать с таксистами. Жаль, сейчас почти никто из них не желает с вами разговаривать. Уши у всех заткнуты наушниками, и они часами разговаривают с кем-то в своих родных странах. Я частенько задаюсь вопросом, кто там так сильно их любит. Это как с Касси. Любовь повсюду, нужно только приглядеться повнимательнее.

– Я видел вашу рекламу? – спрашиваю я.

– Они не стали использовать ее. Но идея была просто блестящая. Хотите, расскажу?

– Конечно.

– Брюса Спрингстина знаете?

– Лично – нет.

– Я имею в виду его песню «Открой для счастья свой разум». – Дмитрий принимается петь. – Открой для счастья свой разум…

– Я ее помню, – говорю я.

– Ну, в общем, я изменил всего два слова. «Свой разум» заменил на «Верайзон».

Я улыбаюсь и пою:

– Открой для счастья «Верайзон»?

– Именно.

Всю оставшуюся поездку мы с ним хором горланим: «Открой для счастья „Верайзон“, руку мне дай, не отставай…»

– Ведь запоминается, правда?

– Блестящая идея, – соглашаюсь я.

Молли открывает дверь еще до того, как я успеваю постучать. На ней ярко-красная ночнушка, моя самая любимая. Я задаюсь вопросом, надела она ее именно по этой причине, или специально переоделась, пока ждала меня, или просто так вышло случайно. Потом задаюсь вопросом, почему я задаюсь такими идиотскими вопросами. Молли обвивает мою шею руками. Я изо всех сил обнимаю ее в ответ.

– Прости, – повторяю я снова.

Она прерывает меня поцелуем. От Молли пахнет жимолостью и мылом «Ньютроджина», а сопротивляться этому сочетанию не под силу ни одному мужчине.

С утра я первым делом тянусь к телефону и проверяю новые сообщения. Первое отправлено с незнакомого номера.

А Молли идет красный цвет.

Я подскакиваю в постели. Молли мирно спит рядом. Я делаю скриншот и отправляю его Марти.

Выясни, что за номер.

Я знаю, что это ничего не даст. Нет ничего проще, чем отправить анонимное сообщение из одного из бесчисленных приложений, генерирующих липовые телефонные номера. Но все равно, может, Марти удастся что-нибудь разузнать об этом номере.

Впрочем, я и так прекрасно знаю, кто отправил сообщение.

Тед Грейсон.

Во всяком случае, я так думаю, когда выбираюсь из постели и на цыпочках подкрадываюсь к окну спальни. И как будто у меня и без того мало забот, там, на улице, за углом, стоит припаркованный «кадиллак-эскалейд» с коннектикутскими номерами.

Машина Белмондов.

Я принимаюсь натягивать на себя одежду, и тут Молли отрывает голову от подушки:

– Что случилось?

– Все в порядке, любовь моя. Спи.

– Ты и дальше собираешься так же покровительственно ко мне относиться?

Она права.

– У нас за углом припаркована машина Виктории Белмонд, – говорю я.

– Думаешь, она здесь?

– Ну, она у нас не объявлялась, так что вряд ли.

– В прошлый раз она приехала на «Убере» тайком от родных.

– Верно.

– И что тогда здесь делает ее машина?

– Именно это я и собираюсь выяснить.

– Может, позвонить в полицию? – предлагает Молли.

– И что мы им скажем? «У нас на улице стоит дорогущая машина»?

– Это крайне подозрительно, – с ухмылкой отзывается Молли.

– Я сам со всем разберусь.

Мы договариваемся, что Молли будет следить за «кадиллаком» из окна с телефоном в руке – на случай, если что-то пойдет не так. У меня есть пистолет. Я держу его под замком в тайнике в высоком месте. Мне прекрасно известна статистика по хранящемуся в доме оружию, так что я, скорее всего, избавлюсь от пистолета, едва Генри подрастет настолько, что физически сможет до него добраться. Но в то же самое время я полицейский и умею правильно обращаться с оружием. Я прекрасно осознаю все плюсы и минусы. Я знаю, что делаю.

Может, пора его достать? Береженого Бог бережет.

Я решаю все-таки не брать пистолет и выхожу из дома. Первое, что я вижу, это ошивающийся на углу подозрительный по всем меркам тип c татуировкой на лице и нечесаными грязно-русыми патлами, в джинсовой жилетке и зеркальных солнечных очках. В руке он сжимает предательский бумажный пакет. (Для тех, кто не понял, что я имею в виду, в такие пакеты из плотной коричневой бумаги чаще всего прячут бутылку со спиртным, чтобы не оштрафовали за распитие в общественном месте.) При моем приближении он вскидывает руку с пакетом, как будто хочет произнести тост в мою честь. Я сдержанно киваю в ответ. Что о нем думать, я не очень знаю. Подозрительного вида типы, пьющие с утра пораньше, в нашем районе отнюдь не редкость, но что-то в этом малом меня настораживает.

Я сворачиваю направо. Как только впереди показывается синий «кадиллак», водительская дверца открывается, и из машины выходит мой старый знакомый, Чувак-с-пушкой. Он с улыбкой машет мне рукой, как будто мы с ним лучшие друзья. Я бросаю быстрый взгляд на окно нашей спальни. За стеклом маячит силуэт Молли. Снова оглядываюсь на Патлатого. Тот неторопливо удаляется в противоположную сторону. Его уже почти не видно. Я подхожу к Чуваку-с-пушкой. На лице его по-прежнему играет улыбка.

– Рад снова вас видеть, – говорит он, когда я подхожу ближе.

Меня очень подмывает ему врезать. Я имею на это полное право, но не уверен, что стоит так делать прямо здесь, посреди улицы. Когда подхожу к машине, он открывает заднюю дверцу и делает мне знак садиться. Я заглядываю внутрь, чтобы посмотреть, есть ли в салоне еще кто-нибудь. Там никого.

– Это вы прислали мне сегодня утром сообщение? – спрашиваю я.

– Нет, не я, – отвечает он. – Я из тех, кто предпочитает личное общение.

– Что вы здесь делаете?

– Меня попросили привезти вас в поместье.

– В поместье Белмондов?

Он снова улыбается и указывает на открытую дверцу:

– Почему бы вам не сесть в машину?

– Мама в детстве учила меня не садиться в машины к незнакомым дядям.

– Ой, бросьте, мистер Кирс. Мы же с вами старые друзья, разве нет? Прошу вас. Располагайтесь.

– Спасибо, я пас, – говорю я и делаю шаг в сторону дома.

Это блеф с моей стороны? Я сам не до конца понимаю. Едва ли мне что-то угрожает. Чувак-с-пушкой уже в курсе, что я бывший полицейский. И что он сделает, отвезет меня в какое-нибудь глухое место и избавится от тела? Нет, он явно хочет отвезти меня к Белмондам. Не знаю, зачем и по чьему поручению. Но мне любопытно. И тем не менее я надеюсь, что демонстрация намерения уйти вынудит его раскрыть чуть больше информации. Чувак-с-пушкой приехал сюда забрать и доставить по назначению посылочку. Если он вернется с пустыми руками, его, надо полагать, по головке не погладят.

– Это просьба ее отца, – говорит Чувак-с-пушкой.

Я останавливаюсь. Чьего отца, я не уточняю. Мы танцуем вокруг имен, и я готов некоторое время покачаться под музыку.

– Чего он хочет?

– Меня в это не посвящали.

– Почему нельзя было просто позвонить?

– Меня в это не посвящали.

Я нажимаю первый номер в списке быстрого набора. Когда Молли отвечает, я говорю ей, что собираюсь прокатиться в обществе Чувака-с-пушкой (разумеется, вслух я его так не называю) до поместья Виктории Белмонд по просьбе ее отца. Молли настаивает на том, чтобы я перезвонил ей по «Фейстайму» и всю дорогу держал его включенным – на всякий случай. Я соглашаюсь, несмотря на то что не испытываю особых опасений. Молли видела номер машины, а я сфотографировал Чувака-с-пушкой, к тому же мы знаем, на кого он работает.

Когда мы подъезжаем к поместью в Коннектикуте, затейливые чугунные ворота медленно открываются. Я прощаюсь с Молли, и мы едем по длинной подъездной дорожке. Проходит целая минута, прежде чем впереди показывается дом. Он, разумеется, огромный. Величественный. В нем просматриваются некоторые викторианские черты, сочетающиеся с классическим серым камнем, и все же что-то в нем не дает понять, что перед вами – очень старинный дом в хорошем состоянии или новодел, косящий под архитектуру более роскошной эпохи.

Когда мы подкатываем к дому, знакомый молодой человек открывает дверь и выходит нам навстречу.

Артур из «Белой кости».

Его появление должно было бы меня удивить – и, пожалуй, удивляет, – но у меня такое впечатление, что все мои миры сталкиваются друг с другом и утрамбовываются в одно крошечное пространство. Машина останавливается, и я открываю дверцу, не дав Чуваку-с-пушкой опередить меня. Артур подходит ко мне и протягивает руку. Я пожимаю ее – почему бы и нет?

– Ты работаешь на Белмондов? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит Артур. – Я работаю на тебя.

– Тогда зачем ты здесь? Или, еще точнее, зачем я здесь?

– Я здесь по просьбе мистера Белмонда, – говорит Артур.

– Но ты представляешь мои интересы?

– Да. Мистер Белмонд хочет, чтобы мы обсудили кое-какие моменты, прежде чем вы встретитесь. Он счел, что я могу оказать содействие, позаботившись о том, чтобы с тобой был надежный адвокат, способный ответить на любые вопросы, которые могут у тебя возникнуть.

Я смотрю на него:

– Ясно. А теперь то же самое, но по-английски.

– Мистер Белмонд хочет с тобой встретиться.

– Да, эту часть я понял.

– Прежде чем встречаться, он хочет позаботиться о том, чтобы вы оба были, – Артур вскидывает глаза к потолку, как будто подыскивает нужное слово, – защищены.

– Погоди, откуда Белмонд вообще знает, что мы с тобой знакомы?

Артур строит скептическую гримаску, которая напоминает мне о том, что для человека, располагающего такими средствами, разузнать что-то подобное не составляет никакого труда, и он, разумеется, совершенно прав.

– Юридическое управление мистера Белмонда возглавляет Леонора Спайкс.

– Это имя должно о чем-то мне говорить?

– Не важно. В общем, миз Спайкс составила соглашение о неразглашении. Для предотвращения утечки конфиденциальной информации, – зачем-то добавляет он.

– Я знаю, зачем нужно соглашение о неразглашении, Артур.

– Условия довольно стандартные и довольно жесткие. Ты не можешь никому рассказывать ни о чем, что будет иметь место на этой встрече. Ты не можешь никому рассказывать о Белмондах. Ты обязуешься сохранять в тайне любые сведения о семье Белмонд и о любых взаимодействиях с ними как в настоящем, так и впредь.

Я хмурюсь:

– Мне послышалось или ты только что сказал «впредь»?

– Я профессионал.

– И зачем мне подписывать это соглашение?

– По трем причинам. Во-первых, это условие, без которого эта встреча не может состояться.

– Это не причина.

– Во-вторых, есть некоторые вещи, которые он, возможно, захочет тебе раскрыть. Он хочет быть уверен в том, что ты способен держать язык за зубами.

Я снова хмурюсь:

– Опять же, это не то чтобы очень веская причина. А в-третьих?

– А в-третьих, мистер Белмонд готов выплатить тебе за подписание сто тысяч долларов.

Это привлекает мое внимание. Артур изо всех сил пытается сохранить невозмутимый вид.

– Сто тысяч долларов, – повторяю я.

– Да.

– Просто за факт подписания соглашения о неразглашении.

– Да.

Ух ты! Белмонд явно хочет, чтобы я держал рот на замке. Я не очень понимаю, относительно чего именно. Видимо, относительно Испании. Только в курсе ли он об этом вообще? Что рассказала ему дочь?

– А если я откажусь подписывать?

– Тогда твой душка-водитель незамедлительно отвезет тебя обратно домой. Семья Белмонд никогда больше не будет вступать с тобой в коммуникацию ни на каком уровне. Если ты приблизишься к ним хотя бы на пушечный выстрел, их адвокат будет требовать в суде официального запретительного предписания, и у них хватит ресурсов на то, чтобы его получить.

Я лихорадочно соображаю.

– Эта сотня – не обман?

– Ни в коей мере, – заверяет меня Артур. – Более того, твой адвокат настоял на том, чтобы деньги были переведены на твой счет в «Бэнк оф Америка» в ту же секунду, как только ты подпишешь соглашение – перед встречей с Белмондом.

– Эти деньги мне очень бы не помешали, – говорю я.

– Я знаю.

– У меня такое чувство, будто они покупают мое молчание.

– Наверное, отчасти так оно и есть. Не хочешь обо всем мне рассказать?

Я задумываюсь. Единственное, что мне известно, это про Испанию. Что я могу с этим сделать? Я не в состоянии даже доказать, что та молодая женщина – моя Анна – и Виктория Белмонд одно и то же лицо. Я подозреваю. И считаю, что так оно и есть. Но никаких доказательств у меня нет. Даже если бы я захотел употребить то, что знаю, во вред семье Белмонд, что я смог бы сделать? Пойти к журналистам? И что им сказать? Наверное, существует крохотный шанс, что я мог бы раздуть скандал. Возможно, этого крохотного опасения богатым достаточно. Сотня тысяч – небольшая цена за то, чтобы подобного не произошло.

Сто тысяч долларов, дамы и господа.

Видит бог, я нашел бы, на что потратить эти деньги. Я банкрот. Я по уши в долгах. Кроме того, меня гложет любопытство. Зачем Белмонду понадобилось со мной встречаться? Если я откажусь подписывать и меня отвезут обратно, расследование событий, которые двадцать два года тому назад произошли со мной – и, что более важно, с Викторией, – зайдет в тупик. А вот если я подпишу, если я поговорю с ним…

Сто тысяч долларов, дамы и господа.

– Я подпишу, – говорю я.

Это единственный возможный ход. Единственный способ что-то узнать. А если встреча закончится ничем…

Сто тысяч долларов, дамы и господа.

И еще одно соображение. Если за всем стоит попытка скрыть что-то похуже, какое-то преступление, заслуживающее уголовного наказания, я найду способ нарушить чертово соглашение. И пусть потом судятся со мной сколько влезет. С меня все равно нечего взять, кроме…

Нет, я не буду повторять это в четвертый раз.

Артур распахивает передо мной огромную входную дверь и заводит внутрь.

– Погоди, – спохватываюсь я, – ты что, занимаешься этим на благотворительных началах?

Артур смотрит на меня с таким видом, как будто я спросил у него, существует ли Санта-Клаус на самом деле.

– Я не работаю бесплатно, Кирс, но ты можешь не беспокоиться. Свою комиссию я оговорил отдельно, когда договаривался об условиях для тебя.

– Умный ход, – киваю я.

– А то. И потом, если бы ты отказался подписывать, у тебя не было бы денег, чтобы мне заплатить.