Я не говорю Теду Грейсону ни слова. Просто выхожу из дома и направляюсь прямиком обратно на паром до Манхэттена. Приятно побыть на свежем речном воздухе – я вдыхаю его полной грудью на протяжении всей двадцатипятиминутной поездки. Сойдя с парома на Саут-стрит, иду пешком вдоль набережной Ист-Ривер. Не знаю, сколько времени. Наверное, несколько часов. Я никуда не спешу. Мне никуда не надо. Молли повела Генри гулять в парк. Вернутся они не скоро. Поэтому я пытаюсь пройтись, чтобы избавиться от воспоминаний о доме Грейсонов. От мерзкого ощущения и мерзкой вони.

Я прокручиваю в голове все то, что мне сказала мать Теда. Снова и снова. Она лгала, чтобы спасти сына, как тогда, в суде. Я это знаю.

Но не могу не признать: кое-что из того, что она сказала, очень похоже на правду.

К примеру, я знаю, что Николь питала к Патрисии Грейсон теплые чувства. Мать Теда очень поддержала Николь во время тяжелого развода ее родителей. Николь неоднократно упоминала о ней с теплотой. Жизнь у нее была отнюдь не сахар, рассказала мне Николь. Перебитый нос, провалившиеся щеки – результат побоев мужа, отца Теда Грейсона. Так что я не удивлен, что Николь могла побывать у Патрисии Грейсон. Я знаю, что Николь время от времени водила ее куда-нибудь пообедать. И пригласила ее к нам на выпускную церемонию полицейской академии.

Николь никогда не рассказывала мне о самых угрожающих сообщениях от Теда. И я, разумеется, понимаю почему. Она боялась, что я что-нибудь с ним сделаю. Хотела разобраться сама.

Ну и как она разобралась бы?

Николь вполне могла попытаться достучаться до Теда через его мать. Могла пойти к Патрисии, чтобы вдвоем найти какой-нибудь способ помочь Теду, пока тот не зашел слишком далеко.

Если это так, у обеих ничего не вышло.

Я не знаю, что со всем этим делать. Тед Грейсон убил Николь. Все улики указывают на это. Но, может, я просто стою на своем из чистого упрямства? Не так давно задержали серийного убийцу, который подставлял невинных людей. К тому моменту, когда настоящего убийцу поймали, многие из них отбывали пожизненные заключения. Так ли уж высосано из пальца то, что говорит Патрисия Грейсон? Если быть объективным, если попытаться взглянуть на факты отстраненно и непредвзято…

Нет, простите, моего мнения это не изменит.

«Как вы будете жить с таким камнем на совести, если выяснится, что Тед этого не делал?»

Прекрасно буду. Я ничего не выдумывал. Все улики указывали на него. Отвергнутый мужчина шлет женщине, которую я люблю, отвратительные сообщения с угрозами. Он обещает всадить пулю ей в голову. Он покупает пистолет. Из этого пистолета ее убивают. Все это факты, которые не оспаривает даже Тед. Так что, если это и не он нажал на спусковой крючок…

Стоп. Я что, в самом деле рассматриваю эту безумную мысль всерьез?

Нет уж. Патрисия Грейсон лжет, чтобы выгородить сына. Но, возможно, мне удастся этим воспользоваться. Возможно, если удастся доказать, что она лжет, если удастся войти к ней в доверие, сделать вид, что я ее слушаю, и подловить в тот момент, когда она проговорится и откроет правду…

Может, я слишком поспешил уйти? Может, стоит вернуться?

Все эти мысли крутятся у меня в голове, когда я открываю дверь в свою квартиру. Какое счастье, что в Нью-Йорке еще остались районы, где законом запрещено слишком сильно повышать арендную плату! И тут я, к изумлению своему, слышу голоса, доносящиеся из кухни. Один, разумеется, принадлежит Молли. А другой, как выясняется, когда я подхожу ближе, Виктории Белмонд. Она сидит за столом с моей женой. Они пьют чай. Молли относится к чаю со всей серьезностью. Она собственноручно готовит чайные смеси, покупает какие-то травы на местном фермерском рынке, а что-то даже выращивает сама в горшочках на подоконнике. Заваривая чай, Молли никогда не спешит. Она растирает мяту между пальцами особым образом, чтобы лучше отдавала аромат. Засекает время, необходимое для того, чтобы чай настоялся, – обыкновенно это двенадцать минут. У Молли есть специальный пестик, которым она измельчает чайный лист. У нас в хозяйстве имеются заварочные чайники, инфузеры, ситечки, герметичные банки для хранения чая.

Обе женщины одновременно оборачиваются ко мне. Первая мысль меня совершенно не красит. Вы будете меня осуждать, но из песни слова не выкинешь, так ведь? Первая моя мысль – и в свое оправдание скажу, что она была мимолетной, безотчетной, и задерживаться на ней я не стал – о том, что обе эти женщины очень красивы и с обеими я занимался любовью. Ну вот. Извиняться я не собираюсь.

В иных обстоятельствах я бы, пожалуй, даже возгордился.

Молли заговаривает первой.

– У нас гости, – сообщает она очевидное.

– Простите, – говорит Виктория. – Мне следовало бы позвонить, но если бы я это сделала, то, боюсь, струсила бы и никуда не поехала.

– Все в порядке.

Это говорит Молли, не я. Она протягивает руку и кладет ее Виктории на локоть. Ладони Виктории кольцом обхватывают чашку с горячим чаем, словно ей отчаянно хочется тепла. Она вскидывает глаза и с благодарностью улыбается моей жене. Молли еще секунду-другую сидит так, потом встает.

– Я пойду, а вы тут пока поговорите, – произносит она.

– Не надо, не уходите, – говорит Виктория. – Пожалуй, даже лучше будет, если вы останетесь.

Молли застывает в нерешительности и смотрит на меня. Я не очень понимаю, как относиться к этой просьбе, но киваю. Она медленно опускается обратно на свое место.

Мы молчим. В углу стоит стул. Меня очень подмывает придвинуть его к столу и сесть рядом с ними, но стоя я чувствую себя увереннее. Я не очень понимаю, мне заговорить первым или лучше не торопить Викторию. Проходит несколько секунд. Виктория, все так же обнимая кружку обеими руками, подносит ее к губам. Мы с Молли не торопим ее. Она ставит кружку на стол, потом поворачивается ко мне.

– Я не знаю вас, – говорит она.

Я ничего не отвечаю. Она не для того проделала весь этот путь, чтобы просто сообщить мне это. Так что я жду.

– Ну или, во всяком случае, я вас не помню. Но у меня есть какое-то ощущение… не знаю даже, как его назвать. Это не дежавю. Но что-то в вас кажется мне очень… знакомым. Что-то притягивает меня к вам. – Она смущенно улыбается и качает головой. – Я все говорю не так.

Молли вновь кладет ладонь на локоть Виктории:

– Все в порядке.

– Я не в том смысле, что меня к вам тянет, а в некотором смысле наоборот, как бы странно это ни прозвучало. Как будто я могу дать вам какое-то успокоение. Понимаете?

Обе женщины вопросительно устремляют на меня взгляд. Я сглатываю, не очень понимая, что на это ответить. Потом решаю действовать пошагово.

– Вчера вечером вы пришли ко мне на занятие.

– Да.

– Можете сказать зачем?

Виктория Белмонд утыкается в свою кружку.

– Я увидела вашу фотографию в новостях. Это был репортаж о том, что вас уволили из полиции и теперь преступника выпустят на свободу из-за того, что вы нарушили правила.

Молли откидывается на спинку стула, и мы с ней переглядываемся. Мы пытались понять, какая связь может быть между выходом Теда Грейсона из тюрьмы и появлением в моей жизни «Анны». Ну вот, пожалуйста.

– В общем, после того, как я увидела ваше фото, оно не давало мне покоя. Как будто пыталось что-то мне сказать. И еще я все время думала – только, опять же, пожалуйста, не поймите меня неправильно, – что мне нравится ваше лицо. – При виде моего выражения Виктория умолкает. – Что такое?

– То же самое вы сказали мне, когда мы с вами познакомились.

– Правда?

– Ну да.

– Вы сказали, что мы познакомились в ночном клубе в Испании.

– В Фуэнхироле, – говорю я. – На «Дискотеке пальмерас».

– И когда мы познакомились, я сказала, что мне нравится ваше лицо?

– Да. Вы сказали, что в нем чувствуется характер.

Молли улыбается:

– Не могу не согласиться. Чувствуется, правда же?

– В нем есть доброта, да?

– Да, – говорит Молли. – Что-то такое, что с первой же минуты внушает доверие.

«Не вздумай возгордиться», – напоминаю я себе.

– Потом я стала искать, – продолжает Виктория. – Прочитала все, что смогла найти в интернете. Увидела, что вы ведете вечерние курсы. Ну и подумала: а вдруг, если я приду к вам на занятия и увижу вас вживую, может, в голове у меня что-нибудь щелкнет? Я ведь почти ничего не помню о… – Она умолкает, закрывает глаза, открывает их вновь и начинает заново: – Ну… в общем, я подумала, что, если я увижу вас вживую, может быть, я что-нибудь вспомню.

– И как, вспомнили? – спрашиваю я.

– Нет. Когда вы меня заметили, я просто испугалась. И убежала. У меня есть личный водитель. Родные не любят, когда я выхожу из дома в одиночку. Я прибежала к машине и велела ему отвезти меня домой. Ума не приложу, каким образом вы меня выследили.

Я не вижу особого смысла пускаться в рассказы о GPS-трекерах.

– Так чем мы можем вам помочь? – спрашивает Молли.

Виктория поворачивается ко мне:

– Вы можете рассказать мне все, что вы помните?

– Про Фуэнхиролу?

– Да.

Я с сомнением во взгляде смотрю на Молли.

– Все в порядке, Сами, – со смехом говорит моя жена. – Я знаю, что была у тебя не первой.

– Да, но это не означает, что мне было бы приятно слышать, как ты рассказываешь о своем бывшем.

– Это потому, что я взрослее тебя, – говорит Молли. Потом спрашивает: – Ты собираешься вдаваться в подробности относительно секса?

– Нет.

Молли взмахом руки делает мне знак продолжать.

Я как могу излагаю историю моей поездки в Европу в обществе членов студенческой команды по лякроссу, о нашем знакомстве на «Дискотеке пальмерас», о квартирке Анны в Фуэнхироле, о наших ленивых днях на пляже, о вечеринках в ночных клубах, о единственном человеке, который казался вовлеченным в ее жизнь, торговце наркотиками по прозвищу Базз из Нидерландов. Рассказывая, я пытаюсь уловить в ее взгляде какие-то признаки узнавания, но ничего такого в нем нет. Я вижу перед собой женщину, заинтересованную и прекрасную слушательницу. Эта мысль мгновенно переносит меня в прошлое. Анна была прекрасной слушательницей. Мы с ней болтали допоздна, и я сам не замечал, как выкладывал ей какую-нибудь очередную историю о том, как опростоволосился или сел в лужу (нет, не о том, о чем вы подумали). Никогда прежде я до такой степени не раскрывался ни перед одной девушкой. По моему опыту, женщины любят слушать, как их мужчины признаются в своих недостатках и демонстрируют им свои уязвимые места, но не хотят, чтобы ты при этом производил впечатление слабака. Не знаю уж, можно ли считать это противоречием или нет, но дело обстоит именно так.

– Расскажите мне побольше об этом Баззе, – просит Виктория.

Я пытаюсь, но известно мне немногое. Описываю его внешность и говорю, что у него был сильный голландский акцент.

– Сколько ему, на ваш взгляд, было лет?

– Побольше, чем нам. Лет тридцать пять – сорок. Тогда он казался мне чуть ли не стариком.

Я умолкаю и жду. Мы вплотную подходим к главному вопросу, и я до сих пор не очень понимаю, каким образом к нему подступиться.

И, словно прочитав мои мысли, Виктория спрашивает:

– И как все это закончилось?

Я все еще полицейский. Ты не даешь, не получив чего-то в ответ. Когда допрашиваешь подозреваемого, ты, разумеется, не выкладываешь ему всю информацию по делу. Ты кое-что придерживаешь – чтобы разговорить его или подловить на вранье. Думаю, Виктория Белмонд не пытается темнить, но до конца пока все же не уверен.

Я беру стул из угла и придвигаю его к столу так, чтобы он оказался ближе к Молли, чем к Виктории. Мне не хочется вторгаться в ее личное пространство.

Я изо всех сил стараюсь не включать полицейского. Я улыбаюсь обезоруживающе, как только могу, и демонстрирую Виктории лицо, которое ей, по ее уверениям, так нравится.

– Можно, я сперва задам вам пару вопросов?

Она хлопает глазами, но отвечает:

– Конечно.

– Вы Виктория Белмонд, так?

– Ну да.

– Что вы помните?

– Про вас?

– Для начала.

– Ничего. Я же уже говорила. Простите. Я не помню ни вас, ни Испанию, ни Базза – ничего из этого. Не хочу, чтобы вам показалось, что я разочарована, но никакие воспоминания во мне не всколыхнулись.

– Это то, ради чего вы сюда приехали?

– Да.

– Вы надеялись, что, возможно, я смогу восполнить хотя бы часть пробелов в ваших воспоминаниях о том времени, когда вы… когда вас считали пропавшей без вести.

– Да. Но это была не единственная причина. Есть и другая.

– И что же это за причина? – интересуюсь я.

– Я уже говорила. Когда я увидела сперва вашу фотографию… а потом и вас самого на занятии… мне захотелось сказать вам, что на самом деле со мной все в порядке.

И прошлое вновь подступает к моим глазам, так что в горле встает соленый ком.

– Сами? – подает голос Молли, но я ничего не отвечаю.

Я тронут и испытываю горячую благодарность. По правде говоря, теперь, когда я вижу ее своими глазами и знаю, что она жива и здорова, с моей души свалился огромный камень.

Виктория склоняет голову набок:

– Почему у меня возникло такое желание?

– Я не знаю, – говорю я, но теперь обе женщины смотрят на меня с таким выражением, как будто насквозь видят мое вранье. Я пытаюсь взять себя в руки и включить полицейского. – Вы можете рассказать мне все, что помните? Не только про меня?

Виктория подносит кружку к губам, но на этот раз рука у нее дрожит. Молли замечает, что кружка почти опустела. Она встает сделать еще чаю.

– Вы знаете, как меня нашли? – спрашивает Виктория.

– В какой-то забегаловке в Мэне, – говорю я.

– Я находилась в состоянии ступора. Как будто я жила, отгороженная от всего мира стеклянной перегородкой. Как будто слышала, что мне говорят окружающие, но слова еле пробивались сквозь это стекло. Я не понимала их. И у меня было такое ощущение, словно я пытаюсь им что-то сказать в ответ, и даже не говорю, а кричу, но никто меня не слышит. Я никого не знала. Не знала, кто я такая. Не могла даже толком различить ничьих лиц. Поначалу не знала даже, как меня зовут. Моя память была сплошным белым пятном. Только когда я увидела родителей и брата, что-то начало пробиваться. Но все равно то, что я думала и чувствовала, было каким-то раздробленным, фрагментированным, как будто я была разбитым стеклом, которое невозможно уже склеить, но по каким-то осколкам я могла понять, что раньше я была стеклом. Простите, я бестолково объясняю.

– Все в порядке, – заверяет ее Молли.

– Вы хотите знать, что я помню об этих одиннадцати годах, – говорит Виктория, – так я вам скажу. – Она смотрит мне прямо в глаза. – Ничего. Нет, даже хуже чем ничего. Это то, как я для себя это описываю. «Ничего» сойдет. Это просто провал в памяти. Такое впечатление, что я легла спать в восемнадцать лет, собираясь встречать Новый год в компании подружек, а проснулась почти тридцатилетней. А между этим – ничего. Но периодически в памяти всплывают какие-то обрывки ощущений. Темнота. Повязка на глазах. Я помню, что меня неоднократно кто-то избивал. Когда я вернулась, врачи сказали, что в какой-то момент у меня был сломан нос и раздроблена скула. Я помню страх. Мне все время было страшно. Я не помню Испанию, но временами у меня возникают воспоминания о слепящем солнце. Я работала с психиатрами, разумеется. Они были со мной очень терпеливы. Мы вместе пытались восстановить картину того, что со мной произошло. Но что-то в моем мозгу не пускает меня туда.

Молли снова накрывает ее руку ладонью:

– Я очень вам сочувствую.

– Сейчас уже все в порядке. – Виктория выдавливает из себя улыбку. – Это было давным-давно.

Молли поднимается и подливает ей еще чаю. Потом бросает вопросительный взгляд на меня. Я отрицательно качаю головой.

– Еще что-нибудь вам известно? – спрашиваю я.

– Что, например?

– Полиции не удалось выяснить, кто вас похитил?

– Нет.

– И даже никаких зацепок не было?

– Никаких, – говорит она.

– Значит, тот, кто это сделал…

– …до сих пор гуляет на свободе? Не знаю. Может, его уже нет в живых. Одно время ходила такая версия.

– Что похититель умер?

Виктория снова смотрит мне прямо в глаза:

– Что я его убила. Что я его убила и сбежала.

Молли снова опускается на свой стул. Мы некоторое время сидим молча.

– Время шло, – продолжает Виктория задумчиво. – В конце концов полиция забыла про это дело. И все остальные тоже.

– А вы?

– Я пыталась. Но обвинения никогда не прекращались.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Молли. – Какие обвинения?

– Ходят самые разные теории, – говорит Виктория почти будничным тоном.

Молли не намерена отступать:

– Относительно вашего похищения?

– Да. Множество.

– Например?

– Например, что меня никто не похищал, – отвечает она со слабой улыбкой. – Что мне ничего не грозило. Что я выдумала всю эту историю. Что сбежала с каким-нибудь парнем. Или что сбежала с каким-нибудь парнем, а он потом сделал меня своей пленницей. Или – от тех, кто подобрее, – что у меня случилось что-то вроде психотического срыва и все это время у меня была амнезия. Зачем кому-то похищать девушку из состоятельной семьи и не требовать выкупа? А может, требования были. Может, похититель потребовал у моих родителей выкуп. Может, они даже заплатили ему, а ФБР ничего не сказали. И мне тоже.

– Вы в какую-нибудь из этих теорий верите? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами, но говорит:

– Нет. Смысл в том, что в ФБР не знают, чему верить. В одну секунду я ухожу с новогодней вечеринки. В следующую секунду – бабах! – прошло одиннадцать лет, и я сижу в закусочной.

Мы некоторое время молчим, обдумывая ее слова. Потом из соседней комнаты доносится младенческий лепет. Проснулся Генри. Молли с улыбкой поднимается и идет в комнату.

Когда мы остаемся одни, Виктория/Анна накрывает мою руку ладонью.

– Я ведь не ошиблась, да?

Я ничего не отвечаю.

– Когда я увидела вашу фотографию, какой-то внутренний голос велел мне отыскать вас и сказать вам, что со мной все в порядке. Это же не просто так, да?

– Да.

– А с вами? С вами все в порядке? Или, по крайней мере, вам стало лучше? Мое появление вам помогло?

Я заставляю себя кивнуть.

– Да, – отвечаю я. – Помогло.

– Я сделала вам что-то плохое. В Испании.

– Это уже не имеет никакого значения.

Виктория улыбается мне, и это самая искренняя улыбка, какую я за все время видел на ее лице.

– Тогда, наверное, этого достаточно, – говорит она.

– А вам помогло? – спрашиваю я. – То, что вы меня увидели?

Виктория на некоторое время задумывается. Потом заключает:

– Наверное, да. Я не знаю как и почему. Но мне стало как-то спокойнее на сердце. – Она берет со стола телефон, смотрит на время, открывает приложение вызова такси. – Мне надо идти.

Она поднимается. Я провожаю ее до двери. Молли с Генри присоединяются к нам. Виктория некоторое время воркует с Генри, потом обнимает Молли на прощание. Приезжает «Убер».

– Никто не знает, что я поехала к вам, – говорит Виктория.

– В смысле? – спрашивает Молли. – Ваши родные что, следят за вами?

– Они обо мне беспокоятся, – поправляет Виктория. Потом поворачивается ко мне. – Думаю, нам не стоит больше встречаться, Сами.

С этими словами она садится в машину и машет мне рукой. Я машу в ответ, и в этот момент меня накрывает абсолютной уверенностью.

Виктория лжет.