Уже совсем поздно, часа в два ночи, Молли говорит мне:

– Я специально оставила тебя сегодня наедине с отцом.

Мы с ней лежим рядышком в темноте.

– Я догадался.

– Вам удалось поговорить?

– Он считает, что мы должны начать все заново.

Молчание.

– У него во Флориде есть друг, у которого своя охранная фирма. Предлагает взять меня на работу. На очень неплохие деньги.

– И что ты думаешь по этому поводу?

– Я женат на прекрасной женщине, и у нас с ней маленький сын. Это не только мое решение.

– Прозвучало немного снисходительно.

Я улыбаюсь в темноте:

– Я понял это в тот же миг, как произнес эти слова.

– Я не просила тебя принимать решение.

– Знаю.

– Я хотела узнать твои мысли по этому поводу.

– Ясно, – говорю я. – Есть за и против.

– Не хочешь поделиться?

– В два часа ночи?

– Ну, мы оба все равно не спим, – говорит Молли, переворачиваясь со спины на бок, и кладет теплую ладонь мне на грудь. – За: погода.

– Мы оба терпеть не можем холод, – соглашаюсь я.

– Зимы становятся чем дальше, тем длиннее.

– И все же мы прожили здесь всю жизнь.

– Это мы заносим в графу против переезда во Флориду? – уточняет Молли.

– Наверное.

– Мы здесь родились, – говорит она. – И выросли. Нам здесь нравится.

– Даже если мы терпеть не можем зиму.

Молли продолжает:

– Еще за. Во Флориде дешевле снимать жилье.

– Намного.

– Тебе будут платить хорошие деньги. Я смогу найти работу.

– Да и да.

– Генри будет расти в доме с настоящим задним двором.

Я склоняю голову набок:

– Это за?

– Полицейское управление Нью-Йорка перестанет быть проблемой, – продолжает она. – Ты сможешь наконец освободиться от прошлого.

Молчание.

– Сами?

– Нельзя освободиться от прошлого, – говорю я.

– Еще как можно. Не зря же существует поговорка «С глаз долой – из сердца вон». Да, ты останешься собой, но уже в других обстоятельствах. Это все равно что добавить в смесь свежий катализатор. Я знаю, что у тебя есть свои демоны, Сами. У нас всех они есть.

– У всех, но не у тебя, – говорю я. – Ты само совершенство.

– Кажется, кое-кто меня идеализирует. И я сказала «освободиться от прошлого», а не сбежать от него. Только вот какая штука. Знаю, тебе пришлось пережить много всякого-разного. И мне тоже. Но все это привело нас в то место, где мы с тобой, я и ты, находимся здесь и сейчас. В ином случае у меня сейчас не было бы ребенка и самого замечательного в мире мужчины. А ты замечательный, Сами. Так что ошибки, боль, даже смерти – возможно, все это чему-то нас научило.

Ладонь Молли по-прежнему лежит у меня на груди. Я накрываю ее своей, и наши пальцы переплетаются.

– А вдруг, – говорю я, – то, чему это меня научило, – то, что делает меня замечательным, – это невозможность отпустить прошлое?

– Туше́, – произносит она после секундного молчания.

– Ты хочешь во Флориду? – спрашиваю я.

– Ни за что.

– Тогда вопрос закрыт, – говорю я.

В пять утра я наконец засыпаю, а ровно в шесть с плачем просыпается Генри. Я шепчу любимой на ушко, чтобы не вставала, я сам обихаживаю малыша, и Молли, негромко всхрапнув, вновь закрывает глаза. Я свешиваю ноги с постели, беру с прикроватной тумбочки телефон и иду к Генри. Мой сын – спокойный ребенок. Даже сейчас его плач звучит скорее успокаивающе, чем тревожно или пронзительно; кажется, малыш хочет аккуратно разбудить родителей, а не заставить вскочить с постели и бежать к нему. Как только я склоняюсь над кроваткой, Генри понимает, что сейчас о нем позаботятся, и мгновенно перестает плакать. Он улыбается мне и что-то лепечет, и я растекаюсь сладкой лужицей от умиления. Достаю малыша из кроватки, меняю ему подгузник, несу в кухню и сажаю в детский стульчик. Чтобы чем-то занять его, пока я буду готовить завтрак, кладу на подносик несколько разноцветных кукурузных колечек и проверяю телефон.

Первые два сообщения от Артура, и пришли они в 06:04.

Первое из них гласит:

Чур, гонца не убивать.

Ничего хорошего это не предвещает. Я прокручиваю экран вниз, ко второму сообщению.

По просьбе Теда Грейсона пересылаю тебе его сообщение. «Передайте Кирсу, что я хочу показать ему одну улику. Пусть подъезжает к дому моей матери по адресу: 198B Сити-бульвар на Стейтен-Айленде. Я буду дома весь день. Хорошо бы он позвонил заранее, чтобы я знал, когда его ждать».

Нажимаю на кнопку «Ответить» и начинаю набирать ответ Артуру:

Почему я должен к нему ехать? Пусть сам ко мне едет.

Три пляшущие точки говорят мне о том, что Артур набирает ответ. Вскоре он приходит.

Он взял на себя уход за умирающей матерью. Ей осталось совсем недолго.

Меня не волнуют ни Тед Грейсон, ни его умирающая лживая мамаша. Чтобы выразить свои чувства, я набираю: «Как трогательно. Щас расплачусь» – и завершаю свою реплику рыдающим смайликом, но не нажимаю «Отправить», а вместо этого стираю все в неожиданном приступе зрелости и набираю все заново:

Если у него есть какая-то улика, почему он не сказал мне об этом вчера?

Я задал такой же вопрос.

И что?

Его ответ:

На нее можно посмотреть только у него дома. Не в офисе.

Я снова строю гримаску. Потом смотрю на Генри. Он тоже хмурится, копируя мое выражение. Я смотрю на него и говорю:

– Нормально, да?

Генри заливается хохотом.

Телефон тренькает. Очередное сообщение от Артура.

Так ты подъедешь к нему или нет?

Я набираю ответ:

Передай, что я буду ровно в шесть.

Это вранье. Незачем давать ему время подготовиться.

Я действую очень быстро. Надеюсь, Молли проснулась. Увы, нет. Приходится мне ее разбудить. Очень нежно. Как Генри. Молли стонет, но все понимает. Я аккуратно кладу Генри ей на грудь, принимаю душ и одеваюсь. Потом на метро отправляюсь на паром до Стейтен-Айленда.

К восьми утра я на Стейтен-Айленде разглядываю дом, в котором выросло это чудовище, Тед Грейсон. Дом можно было бы тактично назвать обшарпанным, но на самом деле выглядит он так, как будто активно облезает, а то и вовсе вот-вот развалится. Вид у дома какой-то до странности кособокий, как будто его нарисовал дошкольник. Все окна задернуты шторами, кроме одного, верхнего правого, которое заколочено. Перед всеми соседскими домами весело зеленеют лужайки, такие ухоженные, что хоть сейчас турнир по гольфу устраивай. Но только не перед домом Грейсонов. У них на участке пышно разросся бурьян высотой в человеческий рост. Я сказал бы, что в асфальте кое-где виднеются трещины, но куда справедливее будет сказать, что это в трещинах кое-где виднеется асфальт.

Я с опаской подхожу к двери, пытаясь вспомнить, когда в последний раз делал прививку от столбняка, и пытаюсь найти дверной звонок. Такового не обнаруживается. Когда я стучу, осторожничая, чтобы не ободрать костяшки пальцев и не посадить занозу, на землю дождем осыпаются пласты старой краски. Жду. Никто не открывает. Снова стучу, и голос, принадлежащий Теду Грейсону, отзывается:

– Минуту!

Когда он открывает дверь, я снова с удивлением, если не с удовольствием отмечаю, как ужасно Грейсон выглядит. Он тяжело дышит, как будто только вернулся с пробежки. На Грейсоне резиновые перчатки, а в руке он держит белый полиэтиленовый пакет. До меня доносится запах чего-то человеческого и одновременно тошнотворного.

– Ты хотел что-то мне показать? – бросаю я.

– Думал, ты подъедешь ровно к шести.

Я ничего не отвечаю.

– Я должен был догадаться, когда услышал «ровно», – со вздохом говорит Тед. Потом отодвигается в сторону. – Я помогаю маме одеться. Тебе придется немного подождать.

И тут как по команде до меня доносится дребезжащий старческий голос:

– Тед?

– Уже иду, мам.

Он делает мне знак проходить. Не знаю, как быть. Заходить в эту развалюху меня совершенно не тянет. Я мог бы подождать снаружи, на свежем воздухе, но за годы работы в полиции усвоил, что, когда подозреваемый приглашает тебя в свое жилище, стоит принять приглашение, если только у тебя нет оснований подозревать серьезную опасность. Дом может рассказать о человеке очень многое. Это и обстановка, в которой человек живет, и его предпочтения, и его характер. Никогда не знаешь, что он может невольно о себе выдать.

Так что я захожу.

И из крошечной прихожей сразу попадаю в гостиную. Диван разложен. Судя по всему, Тед сегодня на нем ночевал. Спальное место занимает все невеликое пространство, так что я остаюсь стоять – не то чтобы, впрочем, мне очень хотелось присесть на засаленную мебель. В углу громоздкий старомодный телевизор с двумя антеннами. Лампочки в люстре желтого оттенка, так что все в комнате выглядит болезненно-желтушным. По стенам развешены выцветшие фотографии в захватанных рамках. Я принимаюсь их разглядывать. На большинстве запечатлено семейство из четырех человек: мама, папа и два мальчика. Одна фотография сделана во дворе, когда лужайка перед домом куда больше походила на соседские, другая – в этой самой комнате, на фоне этого самого телевизора. Отец, насколько мне известно, умер много лет назад. Я припоминаю, что у Теда Грейсона был брат по имени Натан. За некоторое время до убийства он перебрался в Лос-Анджелес. Не помню, чтобы после ареста Теда он приехал поддержать брата. Остается мать, Патрисия. Я видел ее на суде, хотя здесь, на снимке, она моложе.

Слышу журчание, потом кто-то несколько раз спускает воду в туалете. Два человека – судя по всему, Тед и его мать – приглушенно о чем-то переговариваются. Его голос звучит заботливо, ласково, успокаивающе. Ее – расстроенно, растерянно, испуганно. Мне тут не нравится. Темно, мрачно и пахнет дезинфектантом и смертью. Этот запах, хотя и напоминает запах от подгузников Генри, вызывает у меня совершенно противоположные эмоции.

Запахи человеческих экскрементов как отражение жизненного цикла.

Мне вдруг становится трудно дышать.

Дверь, ведущая в спальню, открывается, и оттуда, шаркая, выходит Тед Грейсон. Глаза у него покрасневшие. Я не знаю почему. Мне плевать.

– Она умирает, – говорит он мне.

Я ничего не отвечаю.

– Я просил ненадолго отпустить меня из тюрьмы. Всего на день или на два. Чтобы я мог с ней попрощаться. Знаешь, что мне ответили?

Я ничего не говорю.

– Они ответили, что, возможно, меня отпустят к ней на похороны. – Он качает головой, как будто сам не верит своим словам. – До чего же странная система, правда? На похороны отпустить тебя они могут, а дать попрощаться с близким человеком, пока тот еще жив и способен тебя услышать, получить какое-то утешение и, возможно, найти мир в своей душе, – это нет, это чересчур.

Грейсон смотрит на меня с таким видом, как будто ожидает, что я с ним соглашусь.

– Мать Николь умерла четыре года назад, – говорю я ему. – Перед смертью она все звала свою погибшую дочь. Ничего более душераздирающего я в жизни своей не слышал.

Мы некоторое время молча смотрим друг на друга.

– Где обещанные доказательства, что ты ее не убивал? – спрашиваю я наконец.

– Скажи мне, Кирс, как можно доказать, что ты чего-то не делал?

– Ты это хотел мне сказать?

– Нет, – отвечает он. – Я вообще ничего не хотел тебе сказать.

Я отступаю на шаг назад:

– Я тебя не понимаю.

– Это моя мать хотела, – говорит Тед Грейсон. – Это ради нее я позвал тебя сюда.

Он поворачивается к двери и кладет руку на ручку. Потом смотрит на меня, чтобы убедиться, что я готов. Мне совершенно не хочется туда заходить. Я не знаю, как правильно себя вести в подобных ситуациях. Да и кто вообще знает? Я не любитель общаться с больными людьми. И вообще, я немного мизофоб, а этот дом кишит, наверное, всеми возможными разновидностями микробов.

Тем не менее я следом за Грейсоном вхожу в комнату к его больной матери.

Я ожидаю увидеть множество аппаратов, к которым она подключена. Но никаких аппаратов в комнате нет. Мать сидит на заправленной постели. Ноги прикрыты одеялом. Сквозь жидкие седые волосы просвечивает скальп. Кожа выглядит восковой. Глаза, которые она не спускает с нас, кажутся слишком большими, слишком яркими, слишком голубыми. Я пытаюсь сопоставить женщину, которую вижу сейчас, с женщиной на тех фотографиях, с женщиной, которую я помню по заседаниям суда много лет тому назад. Общего между ними нет ничего, кроме этих пронзительных голубых глаз, которые буравят меня, словно пытаясь просверлить насквозь, в точности как тогда, в суде, когда она давала показания.

– Тед? – окликает Патрисия.

– Да, мама.

– Ты предложил нашему гостю что-нибудь выпить?

Я перехватываю инициативу:

– Нет, не предложил, потому что я не гость и не хочу ничего пить.

Ее взгляд перескакивает на сына.

– Подожди снаружи, пожалуйста.

Просьба, похоже, застает Теда врасплох.

– Мама?

– Будь так добр, Тед. – Голос у нее совсем слабый, но, думаю, он до сих пор слышит в нем стальные нотки, к которым был привычен с детства. – Подожди снаружи.

Тед выходит и закрывает за собой дверь. Я не шевелюсь. Запахи никуда не деваются, пробиваясь сквозь цитрусовую отдушку освежителя воздуха, который каким-то образом только делает их еще неприятнее. У кровати стоит стул. Я не сажусь на него. Не шевелюсь. Просто продолжаю стоять неподвижно.

– Тед был здесь, со мной, – говорит она. – В ночь, когда Николь застрелили.

Хоть бы что-то новенькое придумала.

– Да, я был в суде, когда вы давали показания, вы не забыли? Вам нечем подкрепить ваше алиби. Никто из тех, кто жил на вашей улице, не видел Теда в ту ночь. Присяжные не поверили вам тогда. Я не верю вам сейчас.

– Я умираю.

– Знаю, – говорю я. – Это ничего не меняет. Предсмертное заявление матери, которая хочет вытащить сына из тюрьмы, не прибавляет веса вашим показаниям. Другой свидетель видел вашего сына совсем рядом с местом убийства в то время, когда он, по вашему утверждению, находился здесь.

– Брайан Энселл, – произносит она.

– Да.

Она закрывает глаза, делает глубокий вдох и говорит:

– Я очень долго об этом думала.

– И что надумали?

– Энселл солгал на суде. Я считала так долгое время.

– А теперь?

– А теперь я задаюсь вопросом, – говорит она срывающимся голосом. Потом пытается сесть прямее. Я не бросаюсь ей на помощь. – Вы никогда не думали, что, может, все было подстроено?

Я молчу.

– Тед ездил в Пенсильванию, чтобы купить пистолет, – продолжает она. – Возможно, кто-то об этом знал. Кто-то проследил за ним, украл пистолет и оделся, как он.

– Миссис Грейсон, – говорю я. – Думаю, мне пора уйти.

– Она была здесь за два дня до того, как ее убили. Вы знали об этом?

Я застываю на месте.

– Я имею в виду Николь. Она приходила ко мне.

Я пытаюсь унять сердцебиение.

– Зачем?

– Потому что Тед устраивал ей скандалы. Николь его разлюбила. Мы обе это знали. Но его судьба все равно была ей небезразлична. Такая уж она была, Николь.

Меня разрывает между желанием заставить ее заткнуться и желанием выслушать человека, который знал Николь и может поговорить о ней, потому что, как это ни чудовищно, мир оставил ее в прошлом.

В особенности я, любовь всей ее жизни.

– Мы с Николь были очень близки, – говорит миссис Грейсон. – Вы же знаете это, Сами.

Мне не нравится, что она называет меня по имени. Меня это злит. Но я должен сохранять спокойствие. Убийца Николь находится за дверью. На фоне его освобождения и неожиданного воскресения Анны/Виктории меня захлестывают эмоции. Я с трудом соображаю и отдаю себе в этом отчет.

– Значит, – говорю я, пытаясь рассуждать логически, – Николь пришла к вам, поскольку ее беспокоили угрозы, которые она получала в свой адрес от вашего сына, который только что приобрел пистолет, из которого ее впоследствии застрелили. Я верно излагаю?

Ответа нет.

– Я прямо даже и не знаю, как вам сказать, миссис Грейсон, но эта информация едва ли снимает с него подозрения.

– Это не все, что она мне сказала.

– Да?

– Николь рассказала мне об одном деле, которым занималась.

– О деле, – говорю я, скептически вскидывая бровь.

– Да. Она разрабатывала кого-то, кто, по ее мнению, мог причинить ей вред.

– Как удобно, – говорю я. – Миссис Грейсон…

– Патрисия.

– Миссис Грейсон, – повторяю я. – Николь служила в полиции. Мы подняли все ее дела, чтобы проверить, не мог ли это быть кто-то, у кого были основания затаить на нее злобу. Мы проверили все возможные зацепки, но ничего не нашли.

– Это было не уголовное дело, – говорит мне миссис Грейсон.

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

– Да что вы говорите!

– Это было что-то личное. Что-то, имеющее отношение к ее семье.

– Значит, она пришла к вам, чтобы рассказать, что ваш сын ей угрожает…

– Она не боялась Теда. Она знала, что он ничего плохого ей не сделает.

– …а потом и говорит: «Да, кстати, я тут занимаюсь одним делом, только оно не уголовное, а имеет отношение к моей семье, и оно тоже очень меня пугает». Так, да?

Ее яркие глаза темнеют.

– И чтобы убедиться, что я ничего не перепутал, – продолжаю я, – вы никогда никому об этом не рассказывали?

– Совершенно верно, – отвечает она. – И вы знаете почему.

– Прямо-таки теряюсь в догадках, – развожу руками я.

Она кашляет в платок. Потом поворачивается и смотрит на стакан с водой на прикроватной тумбочке. Не знаю уж, ожидает ли она, что я брошусь ей на помощь, или как. Я не двигаюсь с места.

– Если бы я сказала полицейским, что Николь приходила ко мне пожаловаться на сообщения от Теда, прокурорские перекрутили бы мои слова и использовали против него. Как вы сейчас. Но послушайте меня. Мне осталось уже совсем недолго. В ту ночь Тед был у меня. Я с самого начала это говорила и никогда не отступалась от своего слова. Ни разу. Кто-то другой… возможно, кто-то, кого Николь разрабатывала и кого опасалась… возможно, это его вам нужно искать. Вам нужно выяснить, над чем работала Николь.

Я киваю. Мне отчаянно хочется уйти.

– Это все?

Патрисия Грейсон начинает уставать. Ее голова падает на подушку. Взгляд устремлен больше не на меня, а в потолок.

– А что, если вы ошибаетесь?

Я ничего не отвечаю.

– Что, если вы упекли моего сына на восемнадцать лет в эту кошмарную тюрьму, где он превратился в пустую оболочку, потому что не желаете признавать правду? Что, если в глубине души вы сами знаете, что совершили вопиющую несправедливость, но не позволяете себе признать это, потому что такая возможность кажется вам слишком чудовищной, чтобы даже помыслить о ней? Как вы будете жить с таким камнем на совести, если выяснится, что Тед этого не делал?

Я ничего не говорю.

– Я умирающая женщина. И клянусь на смертном одре, что в ту ночь, когда убили Николь, мой сын был у меня. Он ее не убивал.