Марти живет в трехэтажном пентхаусе в знаменитом многоэтажном Бересфорд-билдинг на Централ-Парк-Вест, неподалеку от Американского музея естественной истории. Я погуглил цену, когда Марти только туда въезжал. Знаю, это не мое собачье дело, но таков мир, в котором мы живем. Не я устанавливаю в нем правила. Выставлен на рынок он был за девятнадцать миллионов долларов, но ушел за «намного меньшую сумму», чем нормальная рыночная цена, потому что предыдущий владелец оказался печально известным барахольщиком и преступником, который прятал в своем захламленном жилище похищенное полотно Вермеера. Так что Марти этот пентхаус достался за скромные четырнадцать миллионов.

Нет, Марти, которому, по моим прикидкам, никак не больше тридцати, купил эти хоромы отнюдь не на свою зарплату полицейского. Он из богатой семьи. Из очень богатой. Его семья живет в Хьюстоне. Таких раньше называли нефтяными баронами. Марти – четвертое поколение нефтяных богачей.

Мы сидим на террасе с видом на Центральный парк. Бересфорд-билдинг известен своими тремя восьмиугольными угловыми башнями поверх двадцати двух этажей (в четвертом, северо-западном углу башни почему-то нет). Квартира Марти расположена аккурат в одной из них. Башня нависает над нами.

– Я хочу, чтобы ты знал, – говорит Марти, – что мы намерены бросить все силы на то, чтобы вновь упрятать Теда Грейсона за решетку.

Я ничего не отвечаю. Не хочу сказать, что этот порыв неискренний, но ни у кого в отделе просто не хватит запала довести дело до конца. Я не критикую, просто так уж устроен мир. Если кто-то и отомстит за смерть Николь, это буду я.

– Но ты здесь не ради этого, – говорит Марти.

– Нет, не ради.

– Тогда давай перейдем к интересующему тебя вопросу. К делу Виктории Белмонд. Должен сказать, там просто странность на странности и странностью погоняет.

Марти протягивает мне витаминный коктейль. Он зеленого цвета. Марти обожает витаминные коктейли, все свободное время пропадает в тренажерном зале, правильно питается – и выглядит соответствующим образом. Сложно представить себе более выдающийся образчик физического совершенства, чем Марти. Высокий, красивый, мускулистый, в то время как я выгляжу так, как будто меня забыли на дне корзины для грязного белья. В тот непродолжительный период, когда мы с Марти были напарниками в нью-йоркской полиции, мы являли собой то еще зрелище.

– Я весь внимание, – говорю я.

– Начнем с того, что досье строго-настрого засекречено, закрыто, загрифовано, хранится за семью замками и не фигурирует нигде в системе. Доступ к нему есть только у самых высокопоставленных ребят.

– Есть какие-нибудь предположения, почему так? – спрашиваю я.

– Не особенно.

– По каким причинам ФБР может засекретить какое-то досье?

– Официально? Это означает, что содержимое досье, цитирую, «основано на разведывательных данных и оценке угроз, а следовательно, имеет отношение к национальной безопасности». Кроме того, они засекречивают файлы, чтобы защитить свои источники и методы работы или предотвратить утечку улик. Но, думаю, в данном случае они руководствуются соображениями приватности. Доступ к материалам, содержащим персональную информацию о частных лицах, часто ограничен, если у вас есть деньги. Но, как я уже сказал, дело Виктории Белмонд состоит из сплошных странностей – начиная с той ночи, когда она исчезла.

– Что в нем такого странного? – спрашиваю я.

– Богатые старшеклассницы арендуют помещение над баром для празднования Нового года. Это тебе известно, верно?

– Известно.

– Во-первых, никто не хватился Виктории Белмонд, потому что ее родители были в отъезде и все были уверены, что она тусуется где-то за городом с подругами.

– Это мне тоже известно.

– Ну да, и мы с тобой знаем, насколько критичны первые двое суток, когда речь идет о похищении.

– Знаем.

– А здесь все обстояло куда хуже – времени прошло втрое, если не вчетверо больше. Когда полиция все-таки зачесалась, все, кто был на той новогодней вечеринке, уже дружно отрицали сам факт того, что в ту ночь вообще была какая-то вечеринка. К тому моменту, когда копы наконец докопались до истины, все присутствующие уже наняли себе адвокатов. Вернее, их родители наняли им адвокатов.

– Подозрительно, – говорю я.

– И да и нет. Все они были несовершеннолетними и воспользовались фальшивыми документами. Всех только что приняли в элитные колледжи, а сам знаешь, для этой публики ничего важнее в жизни быть не может.

Я морщусь:

– Значит, они наняли адвокатов, потому что их подружку похитили и они боялись, что на этом основании их не возьмут в колледжи?

Марти улыбается:

– Что, слабо в такое верится?

– Да нет, почему.

– Богатые всегда так делают. Чуть что, нанимают адвоката. Лучше перестраховаться. Опасения относительно колледжей, наверное, сами по себе были достаточно веской причиной, но, возможно, родители боялись, что их детишки натворили чего похуже.

– Что, к примеру?

– Не знаю. Напились, поссорились с ней, еще что-нибудь. Не забывай, все происходило почти сразу же после похищения. Тогда большинство считало, что либо девушка сбежала сама, либо рано или поздно ее найдут где-нибудь мертвой. И на тот, и на другой случай адвокаты посоветовали всем молчать.

– А тем временем, – говорю я, – след Виктории остывает.

– Угу. Когда было покончено со всеми юридическими формальностями – разрешениями, соглашениями о неразглашении, всем прочим в том же духе – и детишек наконец опросили, это ничего не дало. Никто не помнил, как Виктория ушла с вечеринки. Никто не помнил никаких крупных инцидентов с ее участием.

Я некоторое время думаю.

– У Виктории же был бойфренд, так?

– Что-то вроде. Тревор Ренни. Его считали неподходящей компанией, что в данном случае означает, что его родители зарабатывали всего лишь несколько сотен тысяч в год. Полиция сразу вцепилась в несчастного Тревора, но все свидетели показали, что они расстались за несколько недель до той вечеринки.

– А он на ней присутствовал?

– Да, но сам подумай, Кирс. В смысле, из сегодняшнего дня. Учитывая все, что нам уже известно. – Марти вскидывает руки. – Как это мог быть ее бойфренд? Или, уж если на то пошло, кто-то из ее школьных друзей или подруг? Если бы девушку нашли мертвой несколько дней спустя, тогда имело бы смысл трясти Тревора Ренни. Но этого не произошло. Ты в самом деле считаешь, что старшеклассник способен похитить одноклассницу и держать ее взаперти одиннадцать лет? Одиннадцать лет, Кирс.

В словах Марти есть рациональное зерно.

– Ну да, – говорю я. – Выглядит нелогично.

– Есть и еще кое-что такое, что кажется мне странным.

– Продолжай.

– В пабе «Маккейб» готовы были закрыть глаза на кучку празднующих малолеток, но совсем уж откровенно нарушить правила не могли. Зачем рисковать лицензией?

– И что из этого следует?

– А следует из этого то, что заключать договор аренды должен был совершеннолетний. Никаких поддельных документов и прочей ерунды.

– И на чье же имя заключен договор?

– На имя старшего брата Виктории Белмонд, Томаса.

Я обдумываю услышанное.

– Интересненько.

– Это может ровным счетом ничего не значить, – говорит Марти. – Ребята из ФБР его спрашивали, Томас сказал, да, его сестре нужен был кто-то совершеннолетний, кто мог бы подписать договор, и он подумал, почему нет. Судя по всему, Томас и Виктория были близки.

– У Томаса Белмонда были приводы в полицию, верно?

– В юности успел покуролесить. Вождение в пьяном виде. Наркотики. Несколько раз ложился в реабилитационный центр. Был арестован за пьяную драку в баре. Ходили слухи, что он не самым примерным образом вел себя с женщинами, если ты понимаешь, о чем я, но это было до «Me Too»[5], так что, думаю, если там что и было, все удалось замять при помощи денег.

– А чем сейчас живет Томас Белмонд?

– Женат, работает в семейном бизнесе, хотя… погоди секунду. Я сейчас погуглю. – Марти утыкается в свой ноутбук и, набрав что-то на клавиатуре, удовлетворенно кивает. – Угу. Судя по его официальной биографии, он исполнительный вице-президент «Белмонд корпорейшен», живет в Гринвиче, штат Коннектикут, с женой Мадлен и двумя дочерями, Вики и Стейси.

Марти разворачивает ноутбук экраном ко мне. На фотографии Томас в синем блейзере и зеленом галстуке. Я уже видел его прежде. Томас. Сокращенно Ти.

Коротышка Ти.

Марти внимательно наблюдает за моим лицом.

– Ты его знаешь?

– Ага, – говорю я. – Он грозился меня убить.

Каждый второй четверг на протяжении последних тридцати пяти лет Кирсы собираются на «семейный ужин» в китайском ресторане в Вест-Оранж, штат Нью-Джерси, неподалеку от того места, где я вырос. Когда мои отец с матерью только приехали в Соединенные Штаты, они жили в Ньюарке, пока в конце концов не перебрались в небольшой домик на две семьи в соседний Оранж. Их соседями по дому были Вайнберги. Сэм Вайнберг, патриарх; они с папой очень скоро стали лучшими друзьями. Большое семейство Вайнберг – Сэм, его родители, его сестра, его брат, их дети, человек в общей сложности обыкновенно десять-пятнадцать, – по субботам собирались на «семейный ужин» в ресторане «Золотой Китай» в торговом центре «Эссекс-Грин-молл». Папе, который восхищался Вайнбергами, идея пришлась по душе, и он решил, что неплохо было бы завести такую же традицию и в нашей семье.

Мы тоже сначала ходили в «Золотой Китай», но потом он закрылся, и мы переместились в «Шан-Ли» в Нью-Йорке, но там было дороговато, так что теперь мы ходим в «Лунный сад». Правда, в нашей семье никогда не было столько народу, сколько у Вайнбергов. На протяжении многих лет нас было всего четверо: мама с папой, я и моя старшая сестра. Сегодня нас снова четверо: я, Молли, Генри и мой папа.

Заказывает еду всегда папа, и берет он неизменно одно и то же: димсам, креветки в омаровом соусе, жареный рис и свиные ребрышки. Иногда мы заказываем что-нибудь новенькое на пробу, но до сих пор ни одно блюдо еще в нашем постоянном меню не прижилось. Мама восемь лет назад умерла от рака яичников, и папа внезапно превратился в завидного вдовца. Он этого не стесняется. Регулярно ходит на свидания, заделался, как это раньше называли, плейбоем, и, хотя он познакомил нас с пятью или шестью своими «приятельницами», приглашения на семейный ужин не удостоилась ни одна.

«Они умные и красивые, и я наслаждаюсь их обществом, – сказал он мне как-то раз в приступе откровенности, спровоцированном чересчур большим количеством виски, а потом постучал указательным пальцем по груди. – Но место в моем сердце навсегда занято твоей матерью».

Папа – настоящий франт. Он носит винтажные костюмы. Над верхней губой у него тоненькие, идеально симметричные усики; черные, с заметной проседью волосы обильно умащены гелем и зализаны назад. Папа всегда носит в кармане расческу. Он из тех мужчин, которые выглядят так, как будто открывают перед дамой дверь, даже когда они этого не делают.

Генри страшно радуется каждый раз, когда видит своего «деду»: его мордашка озаряется улыбкой, и кроха принимается дрыгать ножками, как будто все его маленькое тельце пытается выразить то, чего он не может пока сказать словами. Молли тоже обожает моего отца и как-то раз даже обмолвилась, что именно после знакомства с ним решила, что меня «надо брать». Бытует мнение, что женщина со временем превращается в свою мать, как-то объяснила она мне. Так вот, когда она познакомилась с моим отцом, то подумала: хорошо бы подобное было верно и в отношении мужчин тоже. Все это, конечно, очень трогательно, но я никогда в жизни не был франтом и вообще пошел в маму.

Я стараюсь, чтобы было не очень заметно, что мысли мои, пока я поливаю омаровым соусом жареный рис, заняты совершенно посторонними вещами, но отец и жена знают меня как облупленного. Кого я пытаюсь обмануть? Генри сидит в высоком стульчике, по уши перемазанный рисом, и из его кулачка вытекает начинка пельменя. Молли поднимается и достает нашего сына из стульчика.

– Пойду-ка я его переодену, – говорит она.

– Давай я схожу? – предлагаю я.

– Я сама. Все равно мне нужно в туалет.

Предлог шит белыми нитками, но я все понимаю. Молли хочет на несколько минут оставить нас с отцом наедине. Мне тоже весь вечер этого хотелось, и в то же самое время возможность уклониться от разговора меня более чем устраивала: мы с папой избегали его без малого четверть века.

Папа начинает:

– Значит, убийца Николь вышел из тюрьмы.

Это не совсем та тема, которая была у меня на уме, но:

– Да, – говорю я.

– И как ты с этим справляешься?

– Нормально.

– И тебя не тянет, не знаю, взять дело в свои руки?

– Тянет? Наверное. Поддамся ли я? Точно нет.

Папа сощуривается. Думаю, он мне верит.

– Тебя гложет что-то еще, так ведь?

Я смотрю на него. Просто смотрю, молча. И он все понимает без слов.

– Ах ты черт! – Он откидывается на спинку стула и похлопывает ладонью по груди чуть пониже узла на галстуке. – Расскажи мне.

Упрашивать себя я не заставляю. Я быстро рассказываю ему о занятии, о неожиданном появлении Анны, о том, как я устроил за ней слежку, о нашем столкновении в театре на Таймс-сквер, обо всем. И на протяжении всего этого рассказа память упорно возвращает меня к тому международному звонку из Испании, к паническим ноткам в обыкновенно ровном голосе отца.

«Поезжай в аэропорт. Прямо сейчас. Ни с кем не разговаривай. Просто садись на первый же самолет домой. Или хотя бы в США. Все равно, в какой город…»

Отец слушает, постукивая пальцем по столешнице. Когда я заканчиваю, он говорит:

– Я не стану оскорблять тебя вопросом, точно ли ты уверен, что это та же самая девушка.

Я ничего не отвечаю.

Он продолжает барабанить.

– Ты, разумеется, понимаешь, что это хорошая новость. Это означает, что ты не…

Я чувствую, как внутри поднимается какая-то волна, но он говорит чистую правду. Все это время я ломал голову, что же случилось тогда на самом деле, перебирал в уме все возможные варианты – после того, как, сбежав из квартиры, в которой лежал «труп», осознал, что при мне нет ни кошелька, ни телефона, после того, как явился в местную полицию, к тому полицейскому, Карлосу Осорио, который сначала мне не поверил, а потом вдруг захотел со мной поговорить, хотя я так никогда и не узнал почему…

– Ни с кем не разговаривай. Просто садись на первый же самолет в США. Все равно, в какой город…

– Но, папа…

– Ты азиатский мальчик в чужой стране.

– А может…

– Правда никого не интересует. Послушай меня. На тебя повесят всех собак. Запиши номер моей кредитки. Садись на первый же самолет.

Я послушался. И улетел из Испании первым же рейсом – до Атланты. К тому времени, когда я приземлился, отец успел договориться с моей теткой, что я поживу у нее в Талсе. Месяцок. Потом месяцок превратился в два – просто на всякий случай. И все это время мы провели в ожидании, что Карлос Осорио позвонит на наш домашний номер в Нью-Джерси или на порог к нам нагрянут полицейские с ордером на экстрадицию меня в Испанию.

Ничего этого не произошло.

Осорио так и не позвонил. В новостях не появилось ни слова про найденный на курорте труп. И после моего возвращения из Талсы мы с отцом никогда больше об этом не говорили.

Папа откладывает в сторону палочки:

– Значит, твоя Анна на самом деле оказалась Викторией Белмонд.

– Похоже на то.

– И какие у тебя есть предположения по этому поводу?

Я снова вспоминаю любимую цитату из «Шерлока Холмса» о том, что не стоит слишком спешить строить гипотезы.

– Никаких.

– Когда мы только приехали в эту страну, – говорит отец, – во всех новостях было похищение Пэтти Херст. Ты о нем слышал?

Я киваю. Я тоже об этом думал.

– Пэтти было девятнадцать, когда ее похитили радикалы, – продолжает папа. – Вскоре она начала делать заявления против собственной семьи и участвовать в налетах на банки. В какой-то момент двоих ее похитителей арестовали за кражу из магазина. Она выскочила из фургона, на котором они собирались скрыться, и расстреляла магазин из автомата.

– Я помню.

– Когда ее нашли, Херст заявила – и до сих пор это утверждает, – что ей промыли мозги и удерживали в плену против ее воли, попутно насилуя. Но ее все равно признали виновной. Так что всей правды не знает никто. Возможно, что-то в том же роде случилось и с Анной… я имею в виду, с Викторией… а может, и нет. Ее могли заставлять этим заниматься. Она принимала наркотики в больших количествах. Ты сам мне говорил. Дилер, тот, который посоветовал тебе бежать, вполне мог быть ее похитителем. Или работать на похитителей. Они могли выкрасть девчонку, переправить ее в Испанию и подсадить на наркотики.

Я киваю. Такая возможность уже приходила мне в голову, но я не смог заставить себя в нее поверить. Да, мы принимали наркотики. Да, к той дряни, которую мы, ну или по крайней мере я, приняли в ту последнюю ночь, скорее всего, было подмешано какое-нибудь более сильнодействующее вещество. Но у Анны не было ни ломок, ни следов уколов, ничего такого. Я бы заметил, будь у нее зависимость от какого-то наркотика, которая влияла бы на ее поведение.

Ведь заметил бы?

Лучшим другом Анны, единственным ее другом был тогда наш дилер, парень из Нидерландов, которого все звали Базз. Я пришел к выводу, что дружба с Баззом помогала Анне зарабатывать на жизнь. Что она продавала для него наркотики или еще что-нибудь в этом духе. Я не слишком-то о таком задумывался. Я наслаждался каникулами. Все происходящее было для меня новым и волнующим опытом. Я получал удовольствие. Выходит, следовало включить голову?

Именно Базз услышал тогда мой крик и ворвался в комнату.

«О господи, что ты натворил?»

Папа кладет руку мне на локоть:

– Все в порядке, Сами.

Я с трудом заставляю себя кивнуть.

«Если ее тело найдут, нас обоих посадят…»

– Ты рассказал Молли? – спрашивает папа.

– Кое-что.

– Когда?

– Вчера. Не хотел ей врать.

Папа кивает.

– И что она сказала?

– Она упомянула Теда Грейсона.

Отец сводит брови на переносице:

– С чего вдруг?

– Она считает, что это не может быть совпадением. Появление Анны. Освобождение Теда Грейсона.

Папа лихорадочно соображает, и я вижу отражение моих собственных эмоций на его лице.

– Не понимаю, какая тут может быть связь.

– Вот и я так ей сказал.

– Но это не значит, что связи нет, – продолжает он. – Может, нам провести небольшое расследование?

– Расследование?

– Где был Тед Грейсон в то время, когда ты находился в Испании? Не могла его жизнь каким-то образом пересечься с жизнью Виктории Белмонд?

Я строю гримаску:

– Он что, похитил Викторию за много лет до того, как наши жизненные пути пересеклись, затащил ее в Испанию, а потом начал встречаться с женщиной, которой я в итоге сделал предложение, и тогда он убил ее, продолжая удерживать Викторию Белмонд в плену еще восемь или девять лет?

Отец откидывается на спинку стула. В руке у него «олд-фэшен»[6], отец всегда его берет. Он медленно делает глоток.

– У меня есть другой совет.

– И какой же?

– Примерно такой же, какой я дал тебе тогда.

– Ты посоветовал мне забыть это все как страшный сон и жить дальше.

Папа улыбается. Как и у вашего покорного слуги, у него обаятельная улыбка.

– Вот именно.

Я не хочу говорить ему, что думаю, потому что вряд ли папа будет счастлив это услышать. К тому же я терпеть не могу, когда взрослые люди винят в своих проблемах родителей. Но правда заключается в том, что я тогда последовал его совету. Попытался жить дальше. Попытался забыть все, что произошло в Испании, как страшный сон. А что нужно делать, чтобы забыть? В моем случае – и я совершенно уверен, что я не один такой, – я прибегнул к помощи одного широко известного психоактивного вещества. Опять-таки я вовсе не собираюсь винить отца в том, что начал пить. Но не будет, наверное, таким уж большим грехом сказать, что события той знойной ночи в Коста-дель-Соль сыграли в этом определенную роль?

– Нам всем нужно переехать во Флориду, – говорит папа. – В Сент-Питерсберг. Будем смотреть правде в глаза. Здесь тебе ловить уже нечего. Работа в полиции осталась в прошлом. И Тед Грейсон тоже. А теперь, когда ты знаешь, что Анна жива и здорова, можешь оставить в прошлом даже ее. Начнем все с чистого листа. Помнишь моего друга Акаша? Он открыл во Флориде частное охранное агентство. Говорит, ему не помешал бы в штате человек с твоим опытом. И деньги предлагает более чем достойные.

К столу медленно идет Молли. Она несет на руках Генри, который тут же расплывается в улыбке и всем телом тянется ко мне.

Первое мое побуждение – ответить отцу отказом, сказать, что я не собираюсь больше убегать, что я никуда не поеду, что это мой дом, что я здесь родился и вырос, и все прочее в том же духе. Но с моей стороны это было бы чистой воды упрямством.

– Мне нужно подумать, – говорю я.

– Хорошо.

– И разумеется, поговорить с Молли.

– Разумеется. Но давай договоримся вот о чем. Пока ты не принял решение, ты просто отпустишь прошлое.

– Оно меня уничтожило, – говорю я, не подумав, и жалею о своих словах, едва они вылетают у меня изо рта, еще даже до того, как отец вздрагивает, словно от пощечины. – Я не это имел в виду, – поспешно говорю я.

– Все в порядке.

– Просто… ты учил меня не бегать от трудностей.

– Я-то как раз не учил, – говорит отец, а потом на его лице появляется ностальгическая улыбка. – А вот твоя мать, увы, учила.