Полли отменяет наблюдение за поместьем в Коннектикуте. Теперь никакого смысла в нем больше нет. После этого она уезжает на поезде к себе в Гринвич-Виллидж. Звонит Марти и говорит мне, что у него есть кое-какая информация от ФБР о похищении Виктории Белмонд.

– Во-первых, – говорит он, – дело так и не было раскрыто.

– Досье у тебя?

– Значительная его часть.

– Где оно?

– У меня дома.

Он диктует адрес. Я говорю, что уже еду. Гольфист Гэри предлагает меня подбросить, и я соглашаюсь. Гэри ездит на крутом «рейнджровере».

Мы едем в сторону Центрального парка. Я сижу на пассажирском сиденье рядом с Гэри и разглядываю его профиль. На вид я дал бы Гэри лет пятьдесят с небольшим. Он классический пухлячок с пивным брюшком, тощими руками и сутулыми плечами. Когда мне было двадцать, отец преподал мне урок, который я стараюсь никогда не забывать. Была суббота, самое начало лета. Мы гуляли по парку Вашингтон-Сквер. Если вы там бывали, то знаете, что парк представляет собой этакий микрокосм земного шара, уместившийся на площади менее чем в десять акров. Всего за несколько минут там можно встретить представителей буквально всех разновидностей человеческих существ.

– Надежды и мечты, – произнес отец с широкой улыбкой, раскинув руки, как будто собирался кого-то обнять.

– Ты о чем? – не понял я.

Он наклонился, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Запомни, сын: каждый раз, когда ты видишь человека – не важно, богатого, бедного, молодого, старого, высокого, низкого, какого угодно, – у этого человека есть надежды и мечты.

Развивать свою мысль дальше он не стал. Думаю, это было сделано нарочно, потому что она до сих пор дает мне бесконечную пищу для размышлений. Я вспоминаю слова отца каждый раз, когда на кого-то смотрю. Мне кажется, отец тем самым хотел научить меня эмпатии. Когда проходишь по улице мимо какого-нибудь человека, он может злиться, быть крайне неприятной личностью или скандалить. Или быть уродливым, или глупым, или каким угодно еще. Так вот, отец хотел, чтобы я помнил, что под всем этим наносным слоем, в глубине, скрыт живой человек со своими надеждами и мечтами. Очень простая мысль. Надежды и мечты. Возможно, этот человек ничем не примечательной наружности пережил крушение всех своих надежд и чаяний. Не важно. Надежды и мечты никогда не умирают совсем. Они где-то остаются, быть может, дремлют под спудом до лучших времен, но никогда не исчезают полностью.

Надо это уважать.

– Гэри?

– Угу?

– Чем вы живете? – спрашиваю я.

– Чем я живу?

У каждого есть надежды и мечты, а это значит, что у каждого есть прошлое. Каждый человек, который встречается тебе на жизненном пути, это роман, уникальный в своем роде.

– Где вы живете? – спрашиваю я. – Кем работаете? Что привело вас на мой курс?

– Вы всегда так живо интересуетесь своими студентами?

– Конечно, – говорю я. – В особенности теми, которые возят меня на крутых «рейнджроверах» и носят рубашки поло с логотипами престижных гольф-клубов.

Он улыбается, положив запястья на руль.

– Вы играете в гольф?

– Ни разу в жизни не пробовал.

– Откуда тогда вы знаете, что логотипы на моих рубашках принадлежат престижным гольф-клубам?

– Погуглил.

Он кивает.

– Вы, я так понимаю, играете, Гэри?

Он сжимает руль.

– Раньше играл.

– А теперь нет?

– А теперь нет, – эхом отзывается Гэри.

– Послушайте, если вы не хотите рассказывать…

– Да нет, я все понимаю, – говорит Гэри. – Наверное, людей вроде меня не ожидаешь встретить на ваших занятиях. Я не очень вписываюсь в типичный образ студента, хотя, если судить по некоторым другим вашим студентам, никакого типичного образа не существует, правда?

– Верно, компания подобралась очень разношерстная, – соглашаюсь я.

– Можно задать вам один вопрос?

Я развожу руками:

– Я открытая книга.

– Вы женаты?

– Да.

– Дети есть?

– Сын. Ему всего годик.

– Здорово, – произносит Гэри.

– Угу.

– Я погуглил о вас, прежде чем записываться на занятия.

– Угу, – говорю я. – Вы уже об этом упоминали.

– Говорят, вас уволили из полиции за нарушение правил. Вы подвергли свидетеля опасности, загнав его на крышу…

– Его звали Пи-Джей Доусон.

– …А также действовали незаконными методами, что привело к гибели человека.

– Вы, кажется, хотели задать какой-то вопрос, Гэри? – спрашиваю я. – Впрочем, не надо. Не трудитесь, я сам. Да, это правда.

– Многие считают, что вы должны были понести за это наказание.

– Возможно, они правы. Но я заключил сделку. Подал в отставку. Лишился полицейской пенсии. В обмен на это меня не стали преследовать.

– Мне очень жаль, – говорит он.

– Я крупно налажал.

При этих словах Гэри принимается ерзать на сиденье, не сводя глаз с дороги. Я решаю легонько его подтолкнуть.

– Так чем вы живете, Гэри? Жена, дети, вот это вот все?

– Разведен, – отвечает Гэри, и по его лицу снова пробегает тень. – Две дочери. Элли девятнадцать. Она на первом курсе в Клемсоновском университете. Таня в этом году оканчивает школу.

– Вы часто с ними видитесь?

Гэри пожимает плечами:

– Не так часто, как хотелось бы. Они живут с матерью в Шорт-Хиллс. Знаете такой?

Шорт-Хиллс – престижный анклав в Нью-Джерси. Богатый городок.

– Знаю.

– Девочки там выросли. Обе ходили в школу Пингри.

– Недешевое удовольствие, – хмыкаю я.

– Тогда у меня был свой хедж-фонд. У нас с Венди был пятикомнатный дом на Дорсет-лейн. Мы двадцать четыре года были женаты. – Гэри бросает взгляд на меня, потом вновь смотрит на дорогу. – Жена вас любит?

– Да, – говорю я.

– Думаю, Венди меня никогда не любила. А может, я несправедлив к ней. Я разрушил ее жизнь. Вот в чем беда. Я думал, мы сможем это пережить. А она не смогла. Вот почему я сейчас один. Безработный. Венди встречается с одним из моих старых друзей. Девочки меня стыдятся. Вернее, Таня стыдится. Элли относится с бо́льшим пониманием.

– Мне очень жаль.

Он улыбается:

– Я крупно налажал.

– Может, расскажете?

– Вы все равно мне не поверите.

– Я хорошо умею слушать, – говорю я. – И никого никогда не осуждаю.

– Но вы не играете в гольф.

Я шутовски вскидываю руки над головой, признавая обвинение.

– Уж не взыщите. И, честно говоря, это дурацкий спорт, для которого нужно слишком много места и времени.

– Тут не поспоришь, – говорит он. – Вы слышали когда-нибудь про «Вайн ридж»?

Я роюсь в памяти.

– Кажется, что-то такое припоминаю.

– Это эксклюзивный гольф-клуб. Там проводили несколько турниров Профессиональной ассоциации гольфа, в том числе первенство США двенадцать лет тому назад.

– Да, кажется, я смотрел его по телевизору.

– «Вайн ридж» расположен там же, где «Огаста», «Пайн вэлли», «Мерион» и «Вингед фут».

– Ясно, – отзываюсь я, хотя все эти названия ничего мне не говорят.

– Мы с Венди много лет были его членами. В случае Венди это было членство в третьем поколении. Ну, если можно так сказать. Женщины не могут состоять в клубе. Членами были ее дед и отец. Это, считай, то же самое. Я играл на хорошем уровне в любительской категории. Был членом команды в Амхерст-колледже. Там мы с Венди и познакомились. Так что, когда мы поженились и вступили в клуб, технически его членом стал только я. Потому что женщины не могут быть членами. Понимаете?

– Кажется, да. По-моему, это сексизм.

– Махровейший, – говорит он. – Но Венди это не волновало. Она обожала «Вайн ридж». Можно сказать, она там выросла. С самого детства проводила там каждое лето со своими родителями, бабкой с дедом, дядюшками и тетушками. Можете уловить идею?

– Могу, – говорю я.

– Мы с Венди ужинали в клубе три или четыре раза в неделю. Всегда с друзьями. Столики на шестерых или на восьмерых. Море смеха и алкоголя. Венди играла в группе женского девятилуночного гольфа по вторникам и в теннис по средам. Я был одним из лучших игроков в клубе среди мужчин. Мы знали всех и каждого.

Гэри на некоторое время умолкает и сосредоточенно поворачивает налево, с усилием выкручивая руль.

– Три года тому назад я играл в чемпионате клуба против Ричарда Белтхоффа. Мне в тот год впервые удалось выйти в финал. До этого я два года подряд проигрывал в полуфинале, один раз Ричарду в довольно спорном случае. Он забросил мяч за дерево и получил право на дополнительный бросок, потому что заявил, что его мяч лежал в лунке. Можете себе представить?

– Нет, – говорю я, хотя все это для меня китайская грамота.

Гэри предпочитает на этом не останавливаться.

– В общем, мы с Ричардом дружили, хотя и ожесточенно конкурировали между собой. Я попытаюсь особенно не вдаваться в подробности, потому что мне тяжело об этом говорить, а вам, наверное, не слишком интересно все это слушать.

– Напротив.

Гэри с улыбкой качает головой:

– Мы играем в чемпионате клуба. Доходим до восемнадцатой лунки. Это последняя. И у нас ничья. Это матчевая игра. То есть на каждой лунке вы либо выигрываете, либо проигрываете, либо играете вничью. Я выиграл четыре, он выиграл четыре, а на остальных девяти мы сыграли вничью. Так что эта последняя лунка решающая, пар-три за деревьями. Это особая лунка, потому что с ти – это стартовая площадка, финишную зону – грин – не видно.

В общем, все было так. Я начинал первым. Мне показалось, что я сделал отличный удар. Но деревья из-за недавней грозы были не подстрижены. Поэтому одна из веток висела низко. Мы услышали, как мой мяч с размаху влетел в нее. Я не мог поверить глазам. Ричард с трудом сдерживал улыбку. У меня внутри все оборвалось, но потом я подумал, что надежда еще не потеряна. Мяч мог отскочить и приземлиться в песчаный бункер или еще куда-нибудь. Поэтому мы поспешили туда. Мяч Ричарда приземлился на границе грина, но все равно это были твердые два патта. Если бы я смог найти свой мяч и выбить пристойный чип, мне этого хватило бы для ничьей. Вот только я никак не мог его найти. Мы все решили, что он отскочил от дурацкой ветки, которой вообще не должно было там быть, и приземлился в лесу. Если бы мы не нашли мяч за пять минут, я получил бы штрафной и матч можно было бы считать оконченным. Ричард Белтхофф победил бы. Сейчас, когда я думаю обо всем этом… господи, да кому какая разница? Ну, повесят на стене деревянную табличку с твоим именем. Подумаешь. Но мне до смерти хотелось победить. Не знаю зачем. Я все еще не отошел от того, как Ричард победил год назад, наплетя каких-то небылиц про лунку. Поэтому я решил, что мы будем квиты. Я все равно не стал бы победителем. Если бы мне повезло, после восемнадцатой лунки у нас была бы ничья. Тогда была бы переигровка по правилу «внезапной смерти», и это было бы справедливо, потому что я не проиграл бы из-за какой-то идиотской ветки.

– И что вы сделали, Гэри?

– Я всегда играю мячами «Тайтлист про V» и пишу на них красным маркером мои инициалы, «ГГ». Всегда так делаю. Пишу мои инициалы красными чернилами. Чтобы все знали, что это мой мяч. И разумеется, все гольфисты на всякий случай носят в кармане пару запасных мячей. Чтобы не пришлось возвращаться и рыться в сумке, если случайно забросишь мяч в лес или в воду.

– Ясно.

– Так что, когда никто не смотрел, я вытащил из кармана запасной мяч и незаметно подкинул его на поле за бункером справа.

Я киваю:

– А потом просто сказали, что нашли его?

Он улыбается:

– О нет, это выглядело бы подозрительно. Я пошел искать мяч в лес, изображая из себя отличного парня, которому очень не повезло. Да, я был такой. Отличный парень. Все в клубе меня любили. Так что я ушел и стал надеяться, что мой мяч найдет кто-нибудь другой. И разумеется, кэдди Белтхоффа, Мэнни, внезапно закричал: «Эй, я нашел его!» Я даже глаза закрыл, когда услышал крик Мэнни. Я почти надеялся, что никто его не заметит. Я мог бы все отмотать назад. Но после того как я подбросил мяч на поле…

– И что было дальше?

– Я разыгрываю изумление и радость. Потом беру клюшку, делаю два отточенных свинга и чипом отправляю мяч на грин. Не хочу хвастаться, но это был лучший чип в моей жизни. До пара мне остается всего один трехфутовый патт. Теперь все присутствующие подтягиваются с террасы, чтобы посмотреть. В руках у них бокалы. Венди тоже там. И ее отец. И дядя. И еще человек сорок-пятьдесят наших друзей. Настает очередь Ричарда. Он примеривается к мячу. Мэнни помогает ему. Если он сейчас попадет в лунку, то выиграет, но до нее тридцать футов. Скорее всего, будет два патта. Значит, мне придется положить мой трехфутовый точно в цель, чтобы была переигровка, дополнительная лунка. Тогда мы продолжим играть до тех пор, пока не будет чистый победитель. Ричард делает длинный патт. Удар получается превосходный. Мяч катится прямо в лунку, но… уфф… останавливается в считаных дюймах от нее. Буквально в трех. Зрители дружно стонут, но все же вежливо хлопают. Потом все глаза обращаются на меня. Я готовлюсь. Мне нужно сделать этот трехфутовый патт. Ричард подходит к своему мячу, чтобы сделать свой трехдюймовый…

Он умолкает. На глазах у него выступают слезы.

– Гэри?

Он отмахивается от меня.

– Что произошло?

Он смаргивает. Кажется, он готов разрыдаться.

– Все в порядке, – говорю я. – Мы можем…

– Нет, – произносит он чуть громче, чем нужно. – Я никогда и никому не рассказывал эту историю. Мне нужно выговориться.

Я жду.

Гэри сглатывает, желваки у него на щеках ходят ходуном. Потом он судорожно выдыхает.

– И вот, значит, Ричард подходит к мячу, чтобы загнать его в лунку, – начинает он заново. – И видит его.

– Что видит? – говорю я.

– В лунке уже есть мяч. – Он поворачивается и смотрит на меня. Сердце у меня сжимается от жалости к нему. – Мой первый мяч, – поясняет он, хотя я уже и так это понял. – Тот самый, который попал в дерево. Он в самом деле отскочил, но только не в лес. Он выкатился на грин и угодил в лунку. Я забросил его с одного удара.

Я ничего не говорю.

– Ричард медленно наклоняется и поднимает мяч. На нем красными чернилами выведены мои инициалы. Стоит гробовая тишина. Все всё понимают. Я забросил мяч в лунку с одного удара – и выставил себя обманщиком.

Гэри умолкает. Я боюсь сказать какую-нибудь снисходительную глупость, что-то вроде «минутная слабость», или «эй, мы все делаем ошибки», или «ну никто же не умер». Но я понимаю. Понимаю еще до того, как он поясняет: обман разрушил ту жизнь, которую он знал. Гэри немедленно стал парией. Мы любим создавать людей. Но еще больше мы любим их низвергать.

Никто больше не хотел с ним играть. Поток приглашений на ужины иссяк. Местный новостной онлайн-портал, «Шорт-Хиллс патч», проведал об этой истории и опубликовал ее. От них с женой отвернулись друзья. Гэри предложил переехать в другое место, начать все с чистого листа. У них уже было место в гольф-клубе «Олд марш» во Флориде. Они могли переехать туда насовсем. Но члены «Олд марш» тоже слышали о той неприглядной истории. А Венди любила свою жизнь в Шорт-Хиллс. И не хотела отказываться от нее. Скрыться было некуда. И Венди сделала то, что могла, чтобы выжить: развелась с ним, «вырезала рак, чтобы остаться в живых», как сказал Гэри. А теперь закрутила роман с одним из друзей Гэри – по иронии судьбы он приходился двоюродным братом Ричарду Белтхоффу, – который как раз недавно овдовел. А потом остатки рака дали метастазы. Многие из клиентов Гэри были членами все того же гольф-клуба. Они забрали свои деньги из его хедж-фонда.

В итоге Гэри потерял все.

– Из клуба меня, разумеется, исключили, – говорит Гэри. – Я больше не играю. Но почему-то до сих пор одеваюсь как гольфист. Наверное, в качестве напоминания. Наказания. Моей личной алой буквы, хотя и в виде пошлой гольфистской моды.

И снова мне хочется сказать: «Вы просто поддались сиюминутному искушению и сделали одну маленькую ошибку», и снова у меня хватает ума не оскорбить его подобной банальностью. Хотите горькую правду? Жизнь определяют не большие ошибки. Жизнь определяют ошибки маленькие. Представьте себе боковую линию на футбольном поле или на любом другом игровом поле. Самые дорогостоящие ошибки делаются именно тут, поблизости от этой линии, в тот миг, когда кто-то прочерчивает ее, и ты топчешься через нее туда-сюда, и эта линия становится расплывчатой, а потом ты видишь, как мяч перелетает через нее, но, может быть, тебе удастся вовремя перехватить его и вбросить в игру, пока никто ничего не заметил. Это ошибки, которые остаются с тобой на всю жизнь. Вот они-то, маленькие ошибки, ошибки, которые вовсе не обязательно было делать, – они преследуют тебя и навсегда меняют твою жизнь.

Поэтому я не пытаюсь утешить Гэри. Вид у него раздавленный. Кое-кто из моих знакомых психологов сказал бы, что Гэри сделал это намеренно. Этот загородный гольф-клуб душил его, и он выбрал единственный доступный ему способ вырваться на свободу – через саморазрушение. Очень сомневаюсь, что это было так, но почему бы и нет.

– Гэри, – произношу я.

– Да.

– Я рад, что вы пришли ко мне на занятия.

Он улыбается:

– Я тоже, Кирс. Я тоже.