Едва я успеваю спуститься в метро, чтобы успеть на следующий поезд, который, если верить приложению, должен подойти через три минуты, как мне перезванивает Полли.

– Они на шоссе, – говорит она. – Думаю, едут в город.

– Вы уверены, что она в машине?

– Мы так думаем, да. Она на заднем сиденье. За рулем какой-то мужчина. Темно-синий «кадиллак-эскалейд». Номера коннектикутские. Мы с Гэри едем следом. Я сброшу метку, чтобы вы могли следить за нашими передвижениями.

Телефон тренькает, и я смотрю на экран. Их машина движется по Девяносто пятому шоссе на запад, в направлении моста Джорджа Вашингтона. Если бы Анна/Виктория каталась по окрестностям Гринвича, имело бы смысл подъехать туда и попытаться вызвать ее на разговор. Но раз уж она явно намылилась куда-то далеко, разумнее будет подождать и посмотреть, куда она направляется. Я добираюсь до заведения с незамысловатым названием «Бейгл-шоп» и беру кунжутный бейгл с намазкой– этому словечку меня научила Молли – из сига со сливочным сыром, одним глазом поглядывая на движение метки в телефоне. Когда машина съезжает на Хатчинсон-Ривер-парквей, я прихожу к выводу, что Полли, скорее всего, права и псевдо-Виктория в самом деле держит путь в Нью-Йорк-Сити.

Двадцать минут спустя, когда машина сворачивает на Сорок седьмую Западную улицу в направлении Бродвея, никаких сомнений не остается. Поток машин здесь, как водится, то еле ползет, то стоит, причем чаще стоит. Я по-прежнему сижу за стойкой в «Бейгл-шопе». Несколько минут спустя Полли говорит:

– Сейчас придет фотография.

Я проверяю мессенджер. Маленькое колесико некоторое время задумчиво крутится, потом фотография обретает резкость.

Женщина в бейсболке и солнечных очках выходит из «кадиллака». Одета она совершенно непримечательно: синие джинсы, серая толстовка, белые кроссовки.

Это Анна/Виктория.

– Это же она, да? – спрашивает Полли.

– Угу.

– Я следую за ней пешком, – говорит Полли. – Мы на Таймс-сквер. Гэри поедет дальше за «кадиллаком».

– Уже еду, – говорю я и мчусь обратно в метро.

Мне нужен любой поезд, который идет в район Таймс-сквер. Их всегда полно. Я заскакиваю в вагон и проверяю приложение. Телефон здесь ловит с перебоями, так что местоположение метки не обновляется. Я доезжаю до станции «Сорок вторая улица / Бродвей» и выныриваю на поверхность. На меня немедленно обрушиваются потоки солнечного света и какофония звуков, и приложение вновь оживает.

Метка в четырех кварталах.

Я звоню Полли:

– Что она делает?

– Просто идет.

– А что с машиной?

– Погодите, я подключу Гэри. – Проходит несколько секунд. – Гэри?

– Водитель оставил «кадиллак» на подземной парковке, – говорит Гэри. – Думаю, он идет в вашу сторону.

– Вы его ведете? – спрашиваю я.

– Ответ отрицательный, – говорит Гэри. – Я подумал, что лучше запереть его машину на парковке и ждать где-нибудь неподалеку. Они вернутся, а я тут как тут.

– Отличный ход, – говорю я.

– Спасибо, учитель.

– Кирс, – спрашивает Полли, – вы сейчас где?

– В трех кварталах, иду в вашем направлении.

Я на ходу смотрю на экран, что на Таймс-сквер задача непростая. Время еще довольно раннее, но ряженые попрошайки, или как там их сейчас принято называть, уже вышли на промысел. Как известно любому, кто за последние десять лет хоть раз бывал на Таймс-сквер, она кишмя кишит персонажами в костюмах Микки-Маусов, Олафов, Миньонов, Элмо, Бэтменов и Человеков–(или Людей?) – Пауков, надеющимися на то, что кто-нибудь из туристов изъявит желание сфотографироваться с ними за денежку. Мне это всегда кажется исключительно странным. Микки-Маус – символ Диснейленда, а не Нью-Йорка. Кому нужна фотография с Микки-Маусом из Нью-Йорка? И хотя ряженые кретины кажутся безобидными, я по опыту службы в полиции знаю, что они совершают множество преступлений. Некоторые наивные туристы фотографируются с ними, не подозревая, что Микки рассчитывает на чаевые, а не получив их, может попытаться добиться своего при помощи угроз, а то и насилия. Кое у кого из тех, кто скрывается за этими костюмами, оказываются чересчур шаловливые ручонки, если вы понимаете, о чем я, а грань между необычным и пугающим очень тонка, а может, и не столь тонка, но очень уж нередко весь этот опыт становится пугающим и сваливается в откровенный криминал.

Сейчас мне весьма пригодились бы наушники, но, увы, я их не захватил, поэтому приходится прижимать телефон к уху.

– Да, еще кое-что, – говорит Гэри.

– Что?

– Водитель.

– А что с ним не так?

– Напряженная походка. Чересчур мешковатый пиджак. Бегающие глазки. Я подозреваю, что он может быть вооружен.

– Возможно, он по совместительству ее охранник, – говорит Полли.

– Мы знаем, что Белмонды очень ценят приватность, – добавляет Гэри.

– Погодите, – говорит Полли.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Я сейчас на Сорок седьмой улице напротив Нью-Амстердамского театра, и… Гэри, какого цвета на водителе пиджак? Песочный?

На меня то и дело налетают какие-то люди, так что я прижимаюсь к витрине ресторана «Красный лобстер». Такое впечатление, что она намазана растопленным маслом. Я прилипаю к стеклу. Посетители глазеют на меня. Я проверяю приложение и вижу, что от Анны меня отделяет сотня ярдов. Она где-то здесь, на Сорок седьмой улице. Я ускоряю шаг.

И внезапно вижу ее.

Я останавливаюсь как вкопанный.

Анна. Виктория. Не суть важно.

Она разговаривает с Водителем-в-песочном-пиджаке, хотя я знаю его под другим дурацким прозвищем, которое существует исключительно у меня в голове.

Чувак-с-пушкой. Это Чувак-с-пушкой, с которым я имел сомнительное удовольствие познакомиться позавчера вечером на территории поместья.

Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Я задолжал этому малому удар под дых.

Они заканчивают разговаривать о чем-то под навесом перед входом в театр. Анна проходит через металлодетектор – металлодетектор, чтобы посмотреть бродвейский мюзикл! ну что за страна! – и исчезает в фойе. Чувак-с-пушкой наблюдает за ней сквозь стеклянную дверь. Потом, удостоверившись, что Анна внутри, уходит.

– Полли? – говорю я в телефон.

– Я поведу его дальше.

– Вы что-нибудь видите, Полли? – спрашивает Гэри.

– Она вошла в фойе и просканировала билет, – говорит та. – Судя по всему, пришла на мюзикл.

Гэри:

– Это «Гамильтон»?

– Нет.

– «Злая»?

– Нет.

– Мне и дальше перебирать все возможные варианты, Полли, или вы мне все-таки скажете, что это за мюзикл?

Мне не очень понятно, что делать дальше. Я иду к билетной кассе. Охранник прогоняет меня через металлодетектор. Я подхожу к окошечку.

– Есть еще билеты? – спрашиваю я.

Кассир за стеклом вряд ли мог бы выглядеть более незаинтересованным, даже если бы находился без сознания.

– На когда? – спрашивает он со вздохом.

– На сейчас.

– Все распродано.

– И даже стоячих мест нет?

Кассир сводит брови:

– Для тех, у кого трудности с пониманием, повторяю еще раз: все распродано.

– О, да вы, я смотрю, из тех людей, чья лучезарная улыбка делает мир светлее, – говорю я. – Спасибо, что сделали мой день ярче.

Кассир умело скрывает кровоточащую психологическую рану, которую я наношу ему своим острым как бритва языком. Я выхожу обратно на улицу и топчусь под навесом. В былые времена тут всегда можно было выловить какого-нибудь деятеля, как правило в блестящей спортивной куртке, готового из-под полы продать вам лишний билетик. Увы, те времена безвозвратно прошли. Интернет и телефонные приложения уничтожили даже такой безопасный способ пощекотать себе нервишки, как возможность шепотом поинтересоваться у скользкого типа: «Лишнего билетика не найдется?»

Так что я жду, когда мюзикл закончится. Или, наверное, правильнее будет сказать: «Мы ждем».

Полли доводит Чувака-с-пушкой до «Ярд-хауса», где тот заказывает бургер, картошку фри и пиво. Гэри сидит в своей машине на парковке. Я захожу в какую-то сувенирную лавку и покупаю пару поддельных эйрподсов. Потом подсоединяю их к моему телефону через блютус и тестирую. Качество звука на верхних частотах ужасное, но Гэри и Полли я слышу нормально. Следующие пару часов я жду, когда кончится мюзикл. В перерыве пытаюсь украдкой проскользнуть внутрь, но меня выводят. Тогда я принимаюсь обдумывать это дело.

Судя по всему, Виктория Белмонд ведет затворническую жизнь. С тех пор как вернулась, она не дала ни одного интервью. Время от времени кто-нибудь из журналистов пытается ее выследить, но по большому счету журналисты переключились на более легкую добычу. Если бы все произошло в старые добрые семидесятые или восьмидесятые, как, скажем, с Патрицией Херст, история Виктории Белмонд до сих пор будоражила бы умы. А так, может, людям и интересно, что с ней случилось, но не настолько, чтобы постоянно об этом думать.

Происшествия не привлекают столько общественного внимания, как когда-то. Мы больше не сбегаемся поглазеть, как спасают упавшего в колодец ребенка, и я не знаю, хорошо это или плохо. Плюс прибавьте к этому очевидное: деньги все упрощают. Семья Белмонд пошла на большие расходы, чтобы оградить Викторию от внимания прессы. Никто не знает, вспомнила она в конце концов что-нибудь о времени, проведенном в плену, или нет. По-прежнему в памяти Виктории в этом месте зияет провал или ей удалось восстановить события этих одиннадцати лет – а может, она вообще симулировала амнезию? Как-то раз я наткнулся в интернете на слух, что Виктория Белмонд якобы в конце концов все вспомнила, но вместо того, чтобы арестовать похитителя, богатенькие Белмонды наняли людей, чтобы совершить суровое правосудие по собственному разумению.

Я в этом сомневаюсь, но кто знает?

Суть в том, что прошли годы и все уже подзабыли эту историю, так что, наверное, подобные поездки на Манхэттен не представляют для Виктории серьезного риска. Иногда разумнее прятаться на виду у всех. Она, похоже, живет своей жизнью, пусть тихо и не как все, совмещая проживание в огромном поместье в Коннектикуте со свободой при желании насладиться бродвейским шоу в Большом Яблоке.

Хотел бы я знать, как она жила все это время. И в самом ли деле это моя Анна из Испании, или налицо случайное сходство? И что на самом деле произошло тем кошмарным утром на Коста-дель-Соль. Не хочу слишком углубляться в эту тему, но в некотором смысле я все еще там, в той постели, просыпаюсь от бьющего в окно яркого солнечного света и кричу, по-прежнему кричу – кричу так, что даже сейчас, почти четверть века спустя, скорее ощущаю, чем слышу отголоски этого крика.

Понимаете, почему я не хочу углубляться в эту тему?

После того как я тогда, послушавшись отца, кубарем рванул в аэропорт, сел на первый же самолет до Соединенных Шатов и прилетел из Малаги домой, я перестал нормально спать. Не знаю, было ли это ПТСР или что-то другое, но мне все время снилось, будто я просыпаюсь рядом с безликой мертвой девушкой. Я просто зациклился на этом. Я жадно следил за испанскими новостями, надеясь что-то узнать, но в них ничего не было. Тогда-то я и начал пить. Понемножку. Только для того, чтобы иметь возможность закрыть глаза. Никаких амбиций у меня не осталось, так что я отложил поступление в медицинскую школу на год. Потом на два. Потом питье понемножку превратилось в питье помногу. Я отказался от всех своих планов, от цели стать врачом. Все утонуло в бутылке вместе с мертвой девушкой, которая, как выясняется, вполне жива и здорова.

Через два с небольшим часа после начала представления мне звонит Полли. Я нажимаю «Ответить», и мы все втроем оказываемся подключены к одному звонку.

– Водитель расплатился по счету. Направляется обратно к театру.

Это означает, что слоняться у входа мне больше нельзя. Чувак-с-пушкой меня увидит и, скорее всего, узнает. Я подхожу к охраннику/билетеру, который стоит с другой стороны навеса и не видел, как я пытался проникнуть внутрь.

– Можно попросить вас об одолжении? – спрашиваю я.

– За спрос не бьют в нос.

– Я был тут у вас на представлении с моей племянницей Пэмми в прошлый четверг.

Совет: когда врешь, добавляй подробности. Имена. Даты.

– Ясно.

– В общем, Пэмми осталась в полном восторге, и я подумал, может, вы позволите мне на минуточку заскочить внутрь и купить ей сувенирную толстовку.

– Точно такие же продаются вон в той лавке в соседнем доме.

– Продаются, – говорю я, – но там же фуфло паленое. И потом, хотя я понимаю, что это пошло, но мне хочется подарить ей официальную толстовку из театра. Настоящий сувенир. Ну, вы понимаете.

Охранник все эти песни слышал уже не раз, но он тоже человек.

– Вам придется подождать, пока зрители не начнут выходить из зала.

– Разумеется, – говорю я. – Только, наверное, в фойе будет не протолкнуться, так что, может, лучше сразу же, как только закончится представление?

Мне приходится еще немного поканючить, но в конце концов билетер соглашается. Когда представление завершается и зрители начинают вставать со своих мест, он впускает меня в фойе. Я спешу к лотку с сувениркой и делаю вид, что внимательно изучаю ассортимент. Театралы валом валят к выходу, и билетер теряет ко мне всякий интерес. Оказывается, по бокам расположены дополнительные выходы из партера, и я беспокоюсь, как бы Анна не вышла через один из них. Я принимаюсь пробираться сквозь толпу навстречу потоку музыкальных эмигрантов, чтобы попытаться встать там, откуда мне будут видны все входы. В ушах у меня мои новенькие псевдоэйрподсы, так что я быстро вызываю на связь моих студентов.

– Полли? – говорю я.

– Я тут, – отзывается та.

– Где сейчас водитель?

– Расхаживает перед входом. Под навесом.

Отлично. Это означает, что Анна, скорее всего, будет выходить из зала через центральный вход. Я сканирую взглядом толпу, одновременно стараясь слиться с нею. Если Анна увидит меня первой, она снова сбежит. Кстати, этот момент до сих пор меня озадачивает. Анна, или Виктория, или кто она там, пришла ко мне на занятие. Не наоборот. Такое не может быть совпадением. Мои занятия проходят в здании старой общественной бани в Нижнем Ист-Сайде. Это не то место, где можно оказаться ненароком или чисто случайно проходить мимо.

Анна пришла туда специально, чтобы меня увидеть. Она меня отыскала.

Толпа уже слегка схлынула и начинает редеть. Анны по-прежнему нигде не видно. Я начинаю беспокоиться, уж не пропустил ли я ее. Выходов-то множество. За всеми не уследишь. Я захожу в стоячую зону и смотрю на сцену.

И немедленно вижу Анну.

Она все еще сидит на своем месте, лицом к сцене, спиной ко мне. Такое впечатление, что она все еще смотрит представление. Или еще что-то. Я не знаю что. Малиновый занавес уже опущен. Я не вижу ее лица, но пытаюсь понять, в чем дело, почему она не уходит. Не хочет толкаться в толпе? Мюзикл настолько потряс ее эмоционально? Просто хочет спокойно полюбоваться великолепием изысканного интерьера в стиле ар-нуво? Или еще немного побыть в одиночестве тихого зрительного зала, прежде чем Чувак-с-пушкой отвезет ее обратно в золотую клетку?

Я понятия не имею. Но никаких причин задерживаться не вижу.

Я направляюсь по проходу к ней. У Анны отличное место в центре партера, ряду в восьмом или десятом. Долларов за триста-четыреста самое меньшее. В зале еще остается некоторое количество народу, человек двадцать-тридцать, но рядом с Анной никого нет.

– Я отключу звук, – шепчу я в микрофон псевдоэйрподсов и нажимаю на кнопку отключения звука.

– Водитель смотрит на часы, начинает проявлять признаки нетерпения, – сообщает Полли.

Я дохожу по проходу до ее ряда. Место Анны третье с конца. Я быстро иду вдоль кресел и плюхаюсь на соседнее. Она вздрагивает и смотрит на меня.

– Анна, – говорю я.

– Отойдите.

Она начинает подниматься. Я мягко, но твердо кладу руку Анне на локоть и пытаюсь придумать, как удержать ее на месте, не пуская в ход силу. Это нелегко, и я понимаю, что, наверное, переступаю черту.

Я делаю вторую попытку:

– Анна…

– Почему вы так меня называете? Это не мое имя.

Я смотрю ей в глаза. Нет никаких сомнений в том, что это Анна из Фуэнхиролы, но я отдаю себе отчет в том, что мы, люди, способны обманываться в угоду собственным желаниям и нарративам. Поэтому я стараюсь не обольщаться.

– А ты предпочла бы, – говорю я, – чтобы я называл тебя Викторией?

Ее глаза на мгновение вспыхивают. Я попал в яблочко.

– Как вы меня нашли? – шепчет она.

– Я выследил тебя после того, как ты появилась у меня на занятии, – говорю я ей. – Разве твои охранники не рассказали тебе, как вышвырнули меня из твоего поместья?

По лицу Анны пробегает озадаченное выражение.

– О чем вы говорите?

– Твой дом в Коннектикуте. Я попытался проникнуть на территорию через лес, но твой водитель натравил на меня добермана и угрожал пистолетом.

Анна качает головой.

– Я вас не знаю, – настаивает она, но я слышу в ее голосе сомнение.

Анна снова начинает вставать. Я сильнее сжимаю ее руку, и она бросает сердитый взгляд сначала на нее, потом на меня. Выбора у меня нет. Придется ее отпустить. Анна встает. Я делаю то же самое и иду следом за ней вдоль кресел к противоположному проходу.

– Мы познакомились в Испании, – говорю я.

– Я никогда в жизни не бывала в Испании.

– В Фуэнхироле, если точнее. На Коста-дель-Соль.

Анна продолжает идти, качая головой, как будто пытается убедить саму себя.

– Вы обознались.

– Это была ты, – говорю я. – Я думал, ты умерла.

Она качает головой еще яростнее.

– Ты представилась Анной. Мы познакомились на танцполе на «Дискотеке пальмерас». У тебя была квартира неподалеку.

Она явно начинает колебаться.

– Я проверил даты, – говорю я. – Это было приблизительно через три года после того, как ты… – Я не могу подобрать нужное слово, поэтому говорю: – Исчезла.

В наушниках я слышу голос Полли, которая говорит:

– Водитель говорит с билетером. Кажется, он направляется внутрь.

Черт!

– Я вас впервые вижу, – говорит мне Анна.

– Почему тогда ты пришла ко мне на занятие?

– Я не могу больше здесь находиться, – говорит она. – Он встревожится.

– Кто? – Это все бессмысленно. В руке у меня визитка, на которой напечатано только мое имя и номер телефона. – Вот, возьми.

– Что? Нет.

– Позвони мне, – говорю я.

Она качает головой, но визитку берет. Потом смотрит на меня:

– Вы не лжете? Вы действительно меня знали?

Прежде чем я успеваю ответить, голос Полли в наушниках сообщает:

– Водитель уже внутри.

– Твой водитель, – говорю я ей. – Он в театре.

– Пригнитесь! – говорит она в панике.

Я подчиняюсь. Упав на колени, опускаю голову как можно ниже и слышу знакомый голос Чувака-с-пушкой:

– Эй, у вас там все в порядке?

– Да-да, все нормально, – поспешно отзывается Анна. – Я просто… простите. Тут такой красивый интерьер.

– Угу, – говорит он. – Нам пора.

Анна кивает. Потом, прежде чем двинуться к выходу, смотрит на меня и шепчет:

– Не говорите никому, что видели меня. Пожалуйста.