С какой ситуацией к утру 7 июля подошли две противоборствующие стороны мы узнаем из записки командующего 3-й танковой группой Готта[43]:

«Вопреки нашим предположениям, противнику удалось за первые дни июля оборудовать новый оборонительный рубеж вдоль северо-восточного берега реки Западная Двина. Из тыла Империи подброшены три или четыре свежие пехотные дивизии и одна танковая дивизия.

Рубеж обороны противника на Западной Двине прорван 19-й танковой дивизией 4 июля в районе Дисны. Попытки противника ожесточёнными контратаками двух дивизий сбить наши части с захваченного плацдарма успеха не имели. Русским, однако, удалось остановить наше продвижение на Полоцк. 98-я и 174-я стрелковые дивизии русских продолжают атаковать 19-ю танковую дивизию.

По-видимому, противник хочет удержать Полоцк любой ценой. 20-я танковая дивизия при выходе к Западной Двине в районе Уллы буквально утонула в грязи, образовавшейся вследствие непрерывных дождей. К настоящему моменту 20-я танковая дивизия подтянулась к Улле. Наступление назначено на 15:00[44]. Противник в районе Уллы занимает подготовленную оборону и значителен по силам. Наступление становится трудным.

7-я танковая дивизия имела задачу внезапным ударом сходу овладеть Витебском. Но сначала в районе Бешенковичи, а затем в районе севернее Дубровки[45] она натолкнулась на сопротивление противника. По-видимому, южнее Витебска силы противника значительны, в связи с чем продвижение здесь приостановлено. И может быть возобновлено лишь после обхода города с севера. Между тем противник предпринял несколько сильных атак на участке Сенно — Дубровка. Успеха он не достиг, но свобода действий наших войск скована».

Всё абсолютно правильно. Номера советских дивизий указаны точно. Но то, что Готт воспринимал как одну танковую дивизию, это два мехкорпуса: 7-й и 5-й, которые действительно пытались наступать в районе ручья Черногосицы и Сенно.

Что касается плацдарма, захваченного немцами за Дисной, схема перед вами.

День 7-го почти ничем не отличался от предыдущего, то есть ожесточённейшие контратаки советских войск. 9-я стрелковая плюс остатки разнообразных соединений, подошедших из состава разгромленного Северо-Западного фронта и 174-я дивизия комбрига Зыгина пытались сбить немцев с плацдарма. Единственным новым стало то, что 7-го числа уже два из трёх стрелковых полков 174-й дивизии участвовали в этих попытках сбросить немцев с плацдарма. На той части укрепрайона, которая по картинке ниже, то есть южнее реки, немцы 18-й моторизованной вынуждены были отвести свои части к Ветрино, потому что там у них ничего не получилось.

Бои 7 июля на плацдарме начались с утра и происходили с небывалым ожесточением. О чём у нас есть документы немецкого 57-го моторизованного корпуса, в состав которого входила 19-я танковая.

«В 7:15. 19-я танковая, 14-я моторизованная дивизии находятся в тяжёлом оборонительном бою против вновь и вновь штурмующих русских. Атаки отбиваются ценой взаимных кровавых потерь, в основном, в ожесточённых ближних схватках. На южном фланге 19-й танковой дивизии, где были задействованы только слабые силы, после жесточайшего боя противнику удалось на 3 км приблизиться к мосту у Дисны. Артиллерийское превосходство русских становится всё сильнее. На северном фланге русские не смогли продвинуться ни на шаг».

Важно отметить, что к 7-му уже вся 14-я моторизованная дивизия переправилась, и у немцев на плацдарме было уже две дивизии. Доклад штаба 19-й танковой за тот же день:

«В 9:30 противник[46] атаковал 19-й мотоциклетный батальон, и ему удалось осуществить местный прорыв. Вводом в бой танкового батальона противник был отброшен восточнее, за речку Перамерка. Уничтожено шесть противотанковых орудий, взято в плен 120 человек. Из показаний пленных выяснилось, что командир дивизии[47] лично возглавлял атаку».

Утро закончилось, настал полдень. Последовали очередные контратаки советских частей. Готт категорически потребовал от 19-й танковой дивизии наступать на Полоцк. В 12:30 танковый полк немецкой танковой дивизии начал наступление, начался встречный бой. К вечеру им удалось прорваться и подойти к двум крохотным деревушкам: Плиговка и Голиково. Это уже 13 км от переправы через Западную Двину. Войска вышли в предполье укрепрайона, то есть приблизились к первым ДОТам. (Ещё раз напоминаю: на том участке глубина укрепрайона составляла 5 км.) При этом советская авиация продолжала бомбардировать позиции. Немцы засыпали высшее командование просьбами об истребительном прикрытии. Командование прислало несколько истребителей, которые на какое-то время очистили воздух. К вечеру ситуация возобновилась.

Результаты дня для немецкой 19-й танковой дивизии: 44 убитых, 123 раненых и 16 пропавших без вести.

Если обратиться к схеме, которую я составлял в прошлый раз, видно, что потери 7 июля оказались для немцев рекордными — прежде всего из-за 16 пропавших без вести, что для них нетипично.

Пока происходило это ожесточённое встречное сражение, главный успех для немцев и главная катастрофа для обороняющихся соединений 22-й Советской Армии произошли в районе Уллы (посёлок на южном берегу реки, между Полоцком и Витебском).

Именно туда двигалась утонувшая в грязи 20-я танковая дивизия 3-й танковой группы Готта. Ей повезло с тем, что она застряла в грязи: дивизия подошла к реке только вечером 6-го. Наступление было назначено на 7-е. В результате она подошла в тот момент, когда всё внимание командования 22-й Советской Армии было привлечено к событиям на плацдарме у Дисны (северо-западнее Полоцка). Туда подтягивались остатки разных соединений, откатывавшихся с запада. На протяжённом фронте находилась единственная дивизия — 186-я стрелковая из 22-й армии. Поскольку участок был огромным, восточнее 186-й дивизии к её левому краю расположили отряд Лепельского миномётного училища — курсантов и офицеров.

186-я дивизия входила в Уральский военный округ, как и вся армия. Командир был молодой — Николай Иванович Бирюков[48], родившийся в 1901 году. В Гражданской войне не участвовал по возрасту. Когда его призвали в Красную Армию в конце Гражданской войны, он заболел тифом и провалялся в госпитале, не участвуя в боях. В книгах пишут, что он был участником Гражданской войны в Испании. На момент возможной отправки в Испанию он занимал должность командира полка. Я не берусь ни утверждать, ни отрицать: командир полка мог быть военным специалистом и советником. В списках советских военных советников мне не удалось найти такой фамилии. Однако список, с которым я работал, охватывал период до весны 1937 года. Возможно, Бирюков попал в Испанию позднее. Орден Красного Знамени у молодого генерала говорит о том, что, возможно, он действительно воевал в Испании и имел какой-то боевой опыт.

Поскольку наш рассказ подходит к описанию стремительного разгрома дивизии, считаю уместным назвать некоторые уважительные причины этого.

1. Командир не имел существенного или продолжительного боевого опыта, даже если он и был в Испании.

2. С дивизией была проблема. 13 июня появилось сообщение ТАСС о мире и дружбе с Германией, никто не собирался ничего нарушать. В этот же день дивизию подняли, погрузили и привезли к Себежу. Изначально по плану она должна была занять оборону в полосе Себежского укрепрайона. 3 июля её сменила 170-я стрелковая дивизия, и 186-ю стали перебрасывать на рубеж реки Западная Двина — выше по течению, Бешенковичи — Улла — Витебск. У дивизии было гораздо меньше времени, чтобы оборудовать оборону и сосредоточиться: не все части подошли. Во многих книгах пишут, что у дивизии не было одного из двух гаубичных полков. Это правда: свой гаубичный полк они потеряли при железнодорожных перевозках, но по дороге нашли чужой.

Есть воспоминания Бирюкова[49]. В «Военно-историческом журнале» появилась его короткая, но содержательная статья, которую мы будем часто цитировать. По поводу боёв на этом рубеже он пишет:

«В те дни в состав нашей дивизии влился один артиллерийский полк. Мы с начальником артиллерии дивизии, полковником Власовым, случайно встретили его на марше. Командир полка доложил, что ищет 50-ю или 52-ю стрелковую дивизию, но нигде не может её найти. Я предложил ему действовать временно с нашей дивизией, и он согласился. Это было весьма кстати, поскольку наш 446-й гаубичный полк ещё не прибыл».

Так что оба полка у них на момент начала сражения были[50].

3. Карты:

«Многие трудности вытекали из того, что мы совершенно не имели топографических карт этого района. Единственный экземпляр карт, который мне удалось выпросить у начальника штаба 21-го механизированного корпуса, забрал у меня командир нашего корпуса, генерал-майор Карманов[51]. Поэтому при выдвижении на указанный нам рубеж и организации обороны пришлось пользоваться снятыми с карт примитивными схемами».

Наступил день 7 июля. Вы помните, что именно 7 июля советская 14-я танковая дивизия пыталась форсировать ручей Черногосницы и нанести сокрушительный удар по противостоящей ей немецкой 7-й танковой. Немцы, увидев перед собой лавину (около 50 танков КВ и Т-34), запросили поддержку авиации. Им ответили, что поддержки не будет: пикирующие «Юнкерсы» заняты поддержкой форсирования реки в районе Уллы. 7 июля (по советскому времени в 16:45) немцы начали форсирование реки в районе Уллы и немного выше по течению[52]. После жестокого удара и артиллерийского обстрела началась переправа: штурмовые лодки, надувные лодки и плоты. В 17:00, то есть через 15 минут после начала бомбардировки и артобстрела, два пехотных батальона немцев высадились. В районе Уллы и выше по течению они захватили плацдарм.

Противостоящий 298-й полк 186-й стрелковой дивизии, как сказано, «пришёл в замешательство». Этому способствовало то, что командир полка был тяжело ранен в обе ноги и эвакуирован. Заместитель командира полка выбыл из строя без конкретизации. Что-то странное произошло с начальником штаба полка: он получил ранение и, не желая попасть в плен, застрелился[53]. Управление было потеряно, и полк откатился. Немцы двинулись дальше.

Выше по течению находится местечко Поречье, где стоял другой полк. Ситуация была похожей: немцы переправились и вышли на дорогу Улла — Городок к посёлку Мясоедово (примерно в 8 км от реки). Захват плацдарма глубиной 8 км говорит о том, что 186-я стрелковая дивизия начала рассыпаться. Этому способствовало то, что Бирюков вытянул её в линию. Из всех имеющихся схем и его описаний не просматривается концентрация усилий обороняющихся на очевидном направлении — дороге Улла — Городок.

На следующий день всё стало ещё хуже. Лепельское миномётное училище без приказа отходит и оголяет свой участок обороны. В 11:00 утра немецкие сапёры наводят полноценную переправу, и по ней на плацдарм выдвигаются танки. Немцы (танковая дивизия, с двумя пехотными и одним танковым полком) выходят на дорогу и движутся по ней. Командир 186-й стрелковой дивизии принимает решение отходить к местечку Сиротино.

Штаб отрывается от управляемых частей и откатывается к Сиротино. Неуправляемые и разбредающиеся части оказываются в полуокружении южнее основной дороги, которая идёт на Витебск, в районе посёлка Шумилино.

Как вполне красноречиво и самокритично пишет Бирюков, у них стали пропадать командиры. Цитирую его статью 1962 года:

«В пути отстал и пропал без вести начальник артиллерии дивизии полковник Власов. Находившийся при штабе дивизии начальник разведывательного отдела 62-го корпуса[54] майор Калинин тоже исчез. Начальник штаба 186-й дивизии[55] подполковник Ивантеев пропал. Через несколько дней его нашли в районе Уллы и взяли в плен немцы».

Один из трёх стрелковых полков дивизии, 290:

«Пропал без вести замполит полка, батальонный комиссар Денисов, и начальник штаба, капитан Савельев».

Уже всем всё стало понятно, поэтому вечером 8 июля Бирюков принимает решение выходить из окружения. При этом само окружение он в своей статье описывает так:

«Основные силы гитлеровцев устремились в сторону Витебска и Городка[56]. Против нас, в районе Шумилино и станции Сиротино, и вдоль железной дороги к юго-востоку оставлено было прикрытие из отдельных танков и танкеток, между которыми курсировали бронемашины и мотоциклы. Не принимая мер к ликвидации окружённых войск, противник продолжал развивать свой успех на Витебском и Невельском направлениях».

Это к Городку и дальше по шоссе на север. В этой ситуации они решили, что им самое время выходить из окружения. Продолжаю читать статью Бирюкова.

«Политработники разъясняли красноармейцам задачи и давали советы, как лучше выполнить их. Подразделения, соблюдая все меры по маскировке от наземного и воздушного противника, сосредотачивались для броска в атаку. Все горели желанием как можно скорее вырваться из окружения. Наша атака оказалась неожиданной для врага. В коротком бою его редкое прикрытие было буквально смято. Уцелевшие фашисты в панике разбежались».

У них была задача наступать на Витебск, а не ловить кого-то. Далее, как пишет Бирюков, в течение трёх суток дивизия отходила на север и 12 июля сосредоточилась в лесах, в 15 км восточнее населённого пункта Труды. Благодаря чудесам современных информационных технологий я даже эти Труды нашёл.

Есть они на карте, обозначены. Крохотный посёлочек, как вы видите, в глухом лесу. Надо полагать, места живописные: там в Беларуси хвойный лес, песочек, озёра. Видите: много-много голубых пятнышек на карте. И вот туда за три дня этого турпохода по лесу дивизия вышла — только вышла не совсем дивизия.

«После прорыва из окружения дивизия насчитывала до трёх тысяч человек».

Куда делись остальные 7–8000 человек? Автор воспоминаний, тогдашний командир дивизии, не конкретизирует.

После того, как единственная в этом районе советская дивизия откатилась в живописный лес[57], здесь образовалась дыра во фронте. Немцы немедленно отреагировали: вечером 8 июля отдан приказ 18-й моторизованной дивизии выйти из боя, то есть отказаться от дальнейших попыток проламывать в лоб Полоцкий укрепрайон и двигаться через Уллу. Благо там переправы освободились, потому что и 20-я танковая, и подошедшая 20-я моторизованная были уже на другой стороне реки. Правда, 18-я моторизованная двигалась удивительно долго и полностью переправилась на северный берег только к утру 11 июля. Соответственно, главное — захват Витебска и выход на шоссе Витебск— Городок — Невель — произошло без них, силами 20-й танковой и 20-й моторизованной дивизий.

Ранним утром 9 июля немцы подошли к Витебску. В 7:40 передовой отряд 20-й танковой дивизии вышел к железнодорожной насыпи в 5 км северо-восточнее города. После проведения разведки и разминирования местности, на что ушло ещё 2 часа, передовой отряд начал штурм города.

Во второй половине дня немцам удалось занять западную, то есть ту, что на правом берегу реки, часть Витебска. Автомобильный мост всё-таки взорвали, а железнодорожный попал к немцам. Причём захвачен был силами мотоциклетного батальона в целости и сохранности.

К 17:00 у немцев была в руках половина города и мост. Замечательный, прочный, грузоподъёмный железнодорожный мост, по которому можно было переправлять танки.

Здесь сделаем паузу в описании хода боевых действий. Я всё-таки не могу не познакомить вас с интереснейшим документом. Документ давнишний, наверное, ещё в конце 90-х годов опубликован: «Докладная записка военного прокурора Витебского гарнизона о результатах проверки правовой и оборонной деятельности в гарнизоне»[58], подписанная 5 июля[59] военным юристом третьего ранга, товарищем Глинко. Приведу некоторые фрагменты, дабы было понятно, что происходило в Витебске. И почему там оказался невзорванный мост. И почему немцы заняли его силами мотоциклетного батальона и переправились через стратегически важный рубеж — реку Западная Двина.

«Доношу, что по вашему приказанию в город Витебск прибыл в ночь на 1 июля и тут же связался с обкомом партии, облисполкомом, управлением НКВД и приступил к работе. Вчера, 4 июля, мною арестован и предан суду военного трибунала бывший начальник тюрьмы Глубокского района Вилейской области[60], ныне начальник Витебской тюрьмы, сержант госбезопасности[61], член ВКП, который 24 июня вывел из Глубокской тюрьмы в Витебск 916 осуждённых и следственно заключённых. По дороге этот начальник тюрьмы Приёмышев в разное время, в два приёма, расстрелял 55 человек. А в местечке около Уллы во время налёта самолёта он дал распоряжение конвою, которого было 67 человек[62], перестрелять остальных. В этих незаконных расстрелах он сам принимал участие с револьвером в руке. Свои действия объясняет тем, что заключённые хотели бежать и кричали: “Да здравствует Гитлер!” По его, Приёмышева, заявлению было перестреляно 714 заключённых. Нами по личным делам установлено, что среди этих заключённых более 500 человек являлись подследственными. И, несмотря на это, без всяких оснований, они всё же были незаконно перестреляны[63]. Начальник управления НКВД по Витебской области, товарищ Мотавкин, и замнаркома НКВД Беларуси, товарищ Пташкин, сейчас меня просят, чтобы я этого Приёмышева освободил от судебной ответственности. Такое поведение этих лиц считаю возмутительным».

«Тревожное настроение в городе, паника, беспорядки, бестолковая, ненужная эвакуация с каждым днём и часом всё больше увеличиваются. Среди отдельных групп рабочих, возможно отсталых, стали появляться вредные настроения и недостойные выкрики о том, что бегут коммунисты, администрация и тому подобное. Эти тревога и паника усилились ещё и тем, что в городе стало известно о том, что ответственные работники облорганизаций эвакуируют сами свои семьи с имуществом, получив на ж/д станции самостоятельные вагоны. Когда я об этом заявил в обкоме партии, мне сказали, что эвакуация семей ответственных работников якобы разрешена ЦК Компартии Беларуси».

Напоминаю, что на те несколько дней Витебск стал неофициальной столицей Белорусской ССР. Товарищ Пономаренко, бежавший из Минска, переместился именно туда со всеми своими ответственными работниками.

«3, 4, 5-го июля около облвоенкомата стояли толпы женщин за разрешениями и пропусками на выезд. А когда в пропусках им отказывали, то они заявляли: “Почему же коммунисты уехали, их жёны с детьми и имуществом?” В общем, всё это чрезвычайно отрицательно подействовало на население города и в особенности после того, когда закрылись торгующие организации. Население не мобилизовано, а отдельные руководители, вроде председателя горисполкома Азаренко, уже приготовили машину с бензином для выезда в Москву. Причём характерно, что на машину Азаренко погрузили бочку пива для того, чтобы, очевидно, пьянствовать в дороге, как он обыкновенно это делает в городе у себя на службе. Горисполком во главе с председателем Азаренко бездействует и, по существу, никакой оперативной и конкретной работы не ведёт, за исключением наличия дежурств в Горисполкоме. Облисполком распустил свои отделы. Большинство работников со своими семьями выехали. Райсоветы также не работают и никакого порядка в городе не наводят. Сейчас в Витебске не найдётся ни одного учреждения, которое бы работало».

Ещё раз напоминаю: это 5 июля. Причём немцев даже и близко нет.

«Закрылись и самоликвидировались все, в том числе Облсуд, Нарсуды, Облпрокуратура, Облздрав, профсоюзы и так далее. Тюрьма ликвидировалась, милиция работает слабо. НКВД также свёртывает свою работу. На Витебск ежечасно, ежедневно идут разрозненные части, группами по 5–10 человек или в одиночку, как с оружием, так и без оружия. Что делается с этими лицами? Куда они направляются? Толкового разъяснения никто дать не может.

Прошу вас по ознакомлению с этой запиской передать всё, что вы найдёте нужным, необходимое в Военный совет фронта товарищу Мехлису для принятия необходимых мер».

«В поле две воли». На другой стороне воли, прямо скажем, было побольше.

Оценка положения на 10 июля командиром 3-й танковой группы Готтом:

Цитирую только то, что имеет отношение именно к боевым действиям в данном районе.

«7 июля в районе переправ через реку Западная Двина, близ Улла — Бешенковичи, мы натолкнулись лишь на слабое сопротивление. Особенно следует отметить, что неприятель против своего обыкновения не пытался контратаковать наши плацдармы[64]. Наше продвижение на Витебск вдоль северного берега реки также не встретило сильного сопротивления. Все мосты в направлении Витебска были в неповреждённом состоянии[65]. По всей видимости, противник ожидал наступления на Полоцк, но не на Витебск. Пока неясно, где находится 186-я стрелковая дивизия, которая должна была оборонять рубеж Западная Двина между Витебском и Полоцком[66]. Основные массы дивизий предположительно отступили на север и северо-восток».

«Во второй половине дня 9 июля противник отступил из Витебска к Смоленску. Его арьергардные подразделения всё ещё обороняют восточную часть города, а 10 июля к Витебску подошли новые части противника из района Орши и Лиозно. Складывается впечатление, что, хотя противник и продолжает, невзирая на большие потери, вести организованное сопротивление в самом Витебске и южнее него, севернее города образовалась широкая брешь, что следует использовать в ближайшие дни».

Новые части противника, о которых пишет Готт, выдвинувшиеся из района Орша — Лиозно[67] — это ни много ни мало, а 19-я армия 2-го стратегического эшелона. Вот на этом моменте мы остановимся чуть более подробно.

19-я армия — это совсем не 22-я и не 20-я. Развёрнута на базе войск Северо-Кавказского военного округа. Тоже входила в состав 2-го стратегического эшелона. 13–14 июня была сформирована на базе войск округа и начала выдвигаться. Выдвигаться ей было гораздо ближе. По общему стратегическому плану советского наступления в Европу она должна была стать 2-м эшелоном Юго-Западного фронта, самого мощного. С Северо-Кавказского округа её перевозили не очень далеко — на правобережную Украину. Она должна была выгружаться в районе Черкассы — Белая Церковь. Где она и выгрузилась 26–27 июня. В последних числах июня принято решение немедленно перебросить армию в Смоленские ворота, где немцы приближались и назревала угроза катастрофы. В результате армия должна была быть загружена в вагоны, не успев ещё сделать ни одного выстрела и даже оглянуться по сторонам. Нужно было перевезти армию: шесть стрелковых дивизий, один мехкорпус[68]. По расчётам, это было 280 эшелонов. Не вагонов, а 280 эшелонов — то есть как минимум 280 паровозов. Понятно, что в ситуации уже начавшегося хаоса, систематического разрушения немцами железных дорог, узловых станций, переброска 19-й армии в полосу Западного фронта затянулась. И к тому моменту, когда немцы 9 июля заняли Витебск, туда успело прибыть только командование. Командующим был товарищ Конев — тот самый Конев, будущий маршал, будущий командующий фронтов, легендарный маршал Победы. Прибыли управление армии и одна моторизованная дивизия из состава 23-го мехкорпуса, некоторые танковые части — и всё, остальное было на марше. Плюс непрерывно выкатывающиеся в эту полосу остатки разгромленных соединений 20-й армии, которые тоже пытались включить в свой состав.

Армия получила приказ немедленно атаковать, выбить немцев из Витебска, восстановить положение — что они и пытались сделать 10 и 11 июля. Нельзя сказать, что указанными силами это невозможно. У немцев там было не слишком много сил, но произошло то, что произошло: обойдя с севера, через Городок, немцы вынудили 19-ю армию откатиться.

Такова эта история в ее кратком изложении, но я решил всё-таки дать не «Википедию», а какие-то живые картинки.

Есть вот такие мемуары, очень малоизвестные: они изданы в XXI веке микроскопическим тиражом. Илларион Авксентьевич Толконюк, «Раны заживают медленно: записки штабного офицера».

На погонах этого человека две генеральские звезды — это генерал-лейтенант, но генерал-лейтенантом он стал уже в конце своей службы в советское время. Великую Отечественную закончил в звании полковника, а начал — в звании капитана. Назначен он, я даже не понял до конца, на какую-то из должностей в оперативный отдел штаба 19-й армии. Прежде чем я познакомлю вас с живыми картинками, я обязательно должен вас познакомить с самим товарищем Илларионом Толконюком. А то вы ещё подумаете, что я искал, искал, нашёл какого-то «либераста», который хочет оклеветать нашу Советскую страну и нашу Красную Армию. Товарищ Толконюк совсем не «либераст», очень даже наоборот. Первый абзац его мемуаров:

«Моя военная служба началась в начале 30-х годов. Прекрасное, хотя сложное и трудное то было время. Наша великая многострадальная страна успешно освобождалась от экономической разрухи, вызванной Первой мировой и Гражданской войнами».

Поясняю: писал он это в семидесятые годы, «в стол», и уже потом, после его смерти, родственники или кто-то опубликовали.

«Могучие руки и плечи раскрепощённого труда возводили на необъятных просторах Родины заводы и фабрики. Кулачество ликвидировалось как класс. Завершалась коллективизация многомиллионной крестьянской мелкоты. Молодое Советское государство, ломая злобное сопротивление врагов всех мастей и оттенков, наливалось созидательными силами, приступив к построению нового социалистического общества. Но мировой капитализм, перепуганный и озлобленный опасным для него примером первого в мире рабоче-крестьянского государства, бешено вооружался и готовился задушить молодую советскую республику. По Европе поползла зловещая тень фашизма. Италию и Германию взбесила коричневая чума. Японские самураи провоцировали военные конфликты на наших дальневосточных границах. Чёрные тучи опасности сгущались всё больше, назревала новая война».

Этот товарищ, который жил, я так понимаю, и умер убеждённым, я бы сказал, твердокаменным большевиком, который очень радовался коллективизации «многомиллионной крестьянской мелкоты», оставил тем не менее рассказ о том, как он всё это видел. 1 июля 1941 года штаб находится в пригородах Киева и готовится к погрузке в эшелоны и отправке в Смоленские ворота.

«Штаб готовился к погрузке в эшелон. В ожидании команды к выезду на станцию мы сидели в полной походной экипировке в спальном корпусе опустевшего санатория и делились впечатлениями последних дней. Вечером к нам в общежитие неожиданно ворвался полковник Волков, вытирая обильный пот на мясистом лице. Он только что принял должность начальника оперативного отдела, заместителя начальника штаба армии. До этого он командовал дивизией. Теперь он появился в роли нашего непосредственного начальника. По его приказанию мы быстро построились в шеренгу при личном оружии, противогазах и биноклях — в полном боевом. Полковник встал перед строем и начал нас отчитывать, ругаясь непристойными словами: “Страна истекает кровью, а вы спите и ничего не делаете”, — брызгал он далеко летевшей слюной. “Вам безразлично, что фашисты топчут советскую землю, убивают наших людей, уничтожают народное добро, грабят и насилуют!” — шумел он, подкрепляя свои упрёки матерщиной. Вдруг он умолк, пробежал обуглившимися глазами по шеренге и обратился с вопросом: “Что вы за истекший день сделали полезного для Родины?” Мы настороженно ждали, к кому он обратился персонально, так как вопрос был поставлен безлично, всем. И тут свирепый начальник указал пальцем на меня: “Вот вы скажите, бездельник”. Я сделал шаг вперёд, как полагалось по уставу. Хотя я находился в штабе не более двух часов, я ему не сказал об этом. Заявив, что мне ничего не поручено, я выслушал площадную ругань в свой адрес. Майор Биценко сделал робкую попытку как-то защитить меня, но полковник грубо его осадил, тоже обругав. Подав команду разойтись, строптивый полковник быстро вышел из помещения, сел в машину и уехал, не поставив нам никакой задачи».

Открою кодекс на любой странице,

И не могу, читаю до конца[69].

Эпоха интернета. Полковник Волков. А вдруг найдётся? Всё нашлось. А как интересно!

«Волков Иван Алексеевич. Родился 20 июля 1896 года в селе Новые Селки Рязанской губернии».

Всё верно, но на момент начала войны он был не командиром 158-й стрелковой дивизии, а начальником штаба этой дивизии. И именно 30 июня, то есть ровно за день до того события, которое было описано, полковник Волков был назначен начальником оперативного отдела штаба 19-й Армии. Всё — совершеннейшая правда. А что было дальше после того, как он уехал? Он поработал начальником оперативного отдела штаба 19-й армии, и 24 сентября его назначили на самостоятельную работу — командиром 91-й стрелковой дивизии. Дальше — Вяземское окружение: дивизия полностью разгромлена. Полковник Волков пропал без вести.

Но есть немецкий документ — карта военнопленного полковника Волкова. Пленён 13 октября 1941 года в районе Вязьмы. В начале сентября 1942 года полковник Волков был откомандирован в распоряжение СД, и в начале ноября 1942-го был направлен в город Люблин, где получил назначение в формирующуюся «Русскую дивизию СС» — начальником штаба и командиром учебного батальона по подготовке прапорщиков и унтер-офицеров. С марта 1943 года Волков служит под командованием Гиля[70], где дослужился до должности начальника разведки бригады.

Тем временем война идёт: Сталинград, Курская битва. После Курской битвы даже последнему идиоту стало понятно, к чему дело идёт. В бригаде началось брожение, возглавляемое самим командиром. Решили переходить на другую сторону. Они не сидели в тылу (в отличие от Власова). Бригада занималась тем, что аккуратно называется «противопартизанскими операциями» в Белоруссии. События происходили в полосе партизанского отряда имени Железняка. Командир отряда, связавшись с Пономаренко[71], получил разрешение вступить в контакт и предложить им перейти на сторону партизан. Они написали запрос: «А какие нам гарантии?» Пономаренко сказал, что надо дать все гарантии. Персонально руководителям этой «Дружины СС» были посланы письма, где им пообещали полное прощение, восстановление званий и даже денежный аттестат, соответствующий званию, который можно будет передать семье. Эти боевые ребята, после того как перешли на сторону партизан, стали называться «Первой антифашистской бригадой». Это то, что безусловно и достоверно.

Есть книжка двух историков, которые занимались конкретно этой темой[72]. Они упоминают некоторые интересные подробности. В ходе переписки по поводу гарантий один «дружинник» написал: «Я принял решение, я буду воевать против большевиков до последней капли крови». Другой: «Не верю я вашим этим вещам». А вот полковник Волков ответил: «Мне по барабану, за кого воевать, только чтоб была водка и бабы»[73].

После перехода на сторону партизан Волков повоевал, потом был отозван в распоряжение Белорусского штаба партизанского движения. с 11 апреля — в Москве. Там лечился, потом очень долго (с 19 мая 1944-го по 8 марта 1945-го) проходил спецпроверку. Проверка выяснила, что он просто прекрасный, кристальный человек, который только и думает о том, что ты сегодня сделал для Родины. Был отправлен в распоряжение Военного совета Первого Украинского фронта и 13 мая 1945 года стал командиром 9-й гвардейской воздушно-десантной Полтавской Краснознамённой дивизии. Где совершил какие-то небывалые подвиги, в результате чего был награждён орденом Красного Знамени. А также, наверное по представлению советского командования, удостоен американского ордена «Легион Почёта» и чехословацкого ордена «Военный Крест». В январе 1947 года арестован, приговорён и отправлен в ГУЛАГ. Но 30 января 1956 года, на основании статьи 3 Указа об амнистии от 17.09.1955, был освобождён.

Вот такое вот интересное послесловие к тому, как «полковник матерно нас всех изругал, спросил: “Что ты сегодня сделал для Родины?” и уехал».

А теперь возвращаемся к описанию боевых действий, даже не армии, а штаба 19-й армии.

«7 июля наш эшелон прибыл на станцию Плоская[74] и должен был двигаться дальше к Рудне. По решению командования эшелон разгрузился здесь, не дойдя до места назначения.

Штабу армии пришлось заниматься не только сбором своих войск, но и другими внезапно возникшими задачами. Мы останавливались на дорогах, перекрыв их на определённом участке, и задерживали разрозненные группы военнослужащих, одиночными группами идущие в тыл, собирали в группы, присоединяли к своим частям. Шли они чаще всего без оружия, без знаков воинского различия. Больше всего возмущали факты, когда некоторые офицеры срезали с обмундирования офицерские нашивки и петлицы или переодевались в солдатскую форму, выдавая себя за рядовых.

Где проходил фронт, каких районов достиг противник, какие наши войска действовали впереди нас, мы не имели ни малейшего представления. Невозможно было себе представить, что сплошной линии фронта уже нет. Задержанные бегуны ничего толком объяснить не могли: они или не знали, а если знали, то скрывали, к каким частям они относятся и где их командир.

В окрестных лесах скопилось множество мобилизованных запасников. Они не были обмундированы, не имели оружия, не знали, что им делать и куда податься. Продовольствием их никто не обеспечивал, и они перебивались, как могли. Что было делать с этой людской массой, необмундированной и безоружной? Доложили в штаб фронта, но вразумительного ответа не получили.

Между тем, кажется, это было 10 июля, на командный пункт армии привели задержанного старшего лейтенанта. Это был красивый парень с умными голубыми глазами и вьющимися светлыми волосами. Выглядел он по-молодецки, подтянут, военная форма на нём сидела безукоризненно, как на плакате. Его посчитали провокатором и обвинили в распространении панических слухов. Сотрудник особого отдела доложил о задержанном и его подозрительном поведении командарму. Распространяемые офицером слухи заинтересовали командующего, и он пожелал лично переговорить с офицером. Тот уверенно представился генералу, не признавая за собой никакой вины. “Я говорю правду”, — твёрдо заявил он. Его провокация выражалась в том, что он утверждал, будто немцы захватили Витебск. Это было невероятно. Мы находились в 70 км от Витебска и, не будучи ориентированы в обстановке на фронте, не могли ожидать появления противника в этом районе в ближайшее время. Не хотелось верить такой неожиданной и нежелательной версии. Предлагалось расстрелять провокатора. Конев после некоторого колебания не подтвердил, но и не отменил намерения бдительного товарища из особого отдела. Командарм, как и другие, не поверил офицеру. Опасного преступника повели вглубь леса расстреливать. В это время принесли командарму шифровку, полученную из штаба фронта. Командующий пробежал её глазами и приказал отставить расстрел офицера и отпустить его. Послали гонца, и расстрел не состоялся.

В шифровке было сказано, что немцы ворвались в Витебск, и 19-й армии приказывалось наличными силами выбить противника из Витебска и удержать город. Командарм, не теряя времени, взял с собой около пятнадцати офицеров штаба, в том числе и меня, и выехал к Витебску. Навстречу попадались идущие на восток — группами и в одиночку — военнослужащие разных частей. Среди них были и командиры. Некоторые шли без оружия, без знаков различия и документов, со следами сорванных с рукавов гимнастёрок офицерских нашивок.

К Витебску мы подъехали, когда уже стемнело. Остановились на восточной его окраине у отдельно стоящего домика. Город горел. Зарево пожарищ отражалось в небе кроваво-красным отблеском. И вот прямо перед нами из придавленной багряным небом темноты возник броневик. Из него устало выбрался человек, заросший щетиной, почерневший и весь в пыли. Он представился комендантом города. Из его короткого доклада командарму выяснилось, что немцы ворвались в Витебск и почти полностью заняли город. В некоторых местах немцы переправляют танки через реку по железнодорожному мосту, так как автомобильный мост выведен из строя.

После короткого раздумья наш командарм оживился, загорелся жаждой деятельности. Заговорила военная струнка, запахло боем, ненавистью к врагу. И вот генерал Конев — худой, длинный, с бритой головой и белёсыми бровями — обращается к начальнику инженерной службы, полковнику Гайдуку. Тот молча выходит из строя и становится перед командующим — маленький, щупленький, с подчёркнутой военной выправкой человек. Было известно, что полковник воевал в Испании. На груди у него красовались три ордена Красной Звезды. Имеющих столько орденов в те времена было мало.

— Надо сорвать переправу танков врага через реку, — спокойным, но твёрдым, не допускающим возражения голосом сказал генерал. — Отправляйтесь к мосту и взорвите его.

— Есть, товарищ командующий, задачу понял. Разрешите выполнять? — бодро отчеканил полковник и пошёл к машине.

Тут вдруг его окликнул командующий, повысив голос:

— Задачу выполнить при любых условиях. Ценой жизни, но выполнить, товарищ Гайдук.

— Ясно, товарищ командующий. — ответил Гайдук и ушёл в темноту.

“Что ему ясно? Как он выполнит эту задачу? — подумал я с досадой. — Это же нереально: один человек — без охраны и сапёров, без взрывчатки. Немцы, несомненно, охраняют мост и не позволят к нему даже приблизиться, не то что взорвать. Очень странно. Взрыв железнодорожного моста требует сил, времени и много взрывчатки. Не может же инженер не знать этого”.

Спустя непродолжительное время появился шофёр Гайдука и, еле переведя дух, доложил, что на пути к мосту машина была обстреляна пулемётным огнём в упор из окна дома. Полковник не то убит, не то ранен. Сам он выскочил из подбитой машины и, пользуясь темнотой, прибежал доложить.

Через несколько лет после войны мне рассказали, что Гайдук был тяжело ранен, пленён немцами и находился в лагере военнопленных. Дальнейшая его судьба мне неизвестна».

Мне тоже ничего не удалось установить, даже с помощью нечеловеческого разума. Не нашлось никаких следов человека с такой биографией, с такой фамилией. Вероятно, всё было столь плохо, как здесь написано.

Тут мне, конечно, возразят, что отдельные примеры ничего не доказывают, что искал Солонин и нашёл какой-то эпизод, бросающий тень на Красную Армию. Во-первых, если бы я искал, нашёл бы десяток других эпизодов. Например, уже упомянутый нами Ерёменко.

19 сентября 1941 года он прибыл на командный пункт 13-й армии. Тогда Ерёменко был командующим Брянского фронта — неделю назад произведённым из генерал-лейтенантов в генерал-полковники. Член Военного совета 13-й Армии написал об этом визите письмо товарищу Сталину:

«Ерёменко, не спросив ни о чём, начал упрекать Военный совет в трусости и предательстве Родины. На мои замечания, что бросать такие тяжёлые обвинения не следует, Ерёменко бросился на меня с кулаками и несколько раз ударил по лицу, угрожая расстрелом. Я заявил: расстрелять он может, но унижать достоинство коммуниста и депутата Верховного Совета не имеет права. Тогда Ерёменко вынул маузер. Но вмешательство Ефремова[75] помешало ему произвести выстрел. После этого он стал угрожать расстрелом Ефремову. На протяжении всей этой безобразной сцены Ерёменко истерически выкрикивал ругательства. Несколько остыв, Ерёменко стал хвастаться, что он, якобы с одобрения Сталина, избил несколько командиров корпусов, а одному разбил голову.

Сев за стол ужинать, Ерёменко заставлял пить с ним водку Ефремова. А когда последний отказался, с ругательствами стал кричать, что Ефремов к нему в оппозиции и быть у него в заместителях не может».

Всякие бывают примеры, поэтому я буду искренне благодарен, если кто-то из нашей почтенной публики пришлёт ссылочку, какой-нибудь документ, мемуарные воспоминания. Один. Я не прошу два. Один подобный эпизод в гитлеровском Вермахте. Чтобы в немецкой армии генерал в должности командующего армией избивал подчинённого ему генерала в должности командира корпуса. Или чтобы хотя бы полковник, начальник оперативного отдела какой-нибудь немецкой армии или корпуса, построив подчинённых ему офицеров и не дав никаких указаний, изругал их непристойной бранью, потом развернулся и уехал. Один такой пример приведите — мы, наверное, сможем что-то понять.

А пока возвращаемся к завершающему этапу боёв в Полоцком укрепрайоне. Посмотрим на эту схему. Ситуация на 13 июля с её дальнейшим развитием (прерывистой стрелкой обозначено положение на 15–16-е).

Укрепрайон оказался в глубоком тылу. Его удержание уже не имело оперативного значения, да и, скажем честно, становилось невозможным, потому что в эту полосу — и севернее, и южнее реки, к рубежу Полоцка — подходило, по меньшей мере, четыре немецких пехотных дивизии. Две из состава 9-й армии Группы армий «Центр» и две из Группы армий «Север». Разумеется, уже изрядно поредевшие к тому моменту части 174-й стрелковой дивизии не могли долго удерживать укрепрайон против такого натиска.

Наиболее ожесточённые бои за укрепрайон происходили 12–14 июля. С серьёзными усилиями и потерями немцам удалось проломить укрепрайон, уничтожить и блокировать порядка 70 ДОТов, расположенных к северу от реки. После чего, 15 июля, по приказу, было принято решение, оставив отдельные гарнизоны в некоторых ДОТах, дабы они прикрывали отход остальных, начать отвод войск армии и гарнизонов укрепрайона. Перед отходом дивизия Зыгина взорвала мосты в Полоцке. Так что, когда немцы, преодолев линию укрепрайона, заняли сам город, воспользоваться мостами через Западную Двину они не смогли. Дальше — отход к Невелю, куда остатки (те, кто не разошёлся с 174-й дивизией) под руководством командира вышли достаточно организованно.

Железобетонный ДОТ с метровыми или полутораметровыми стенами обладает тем удивительным свойством, что он хранит свою историю. Он слишком прочный — за 80 лет «надписи» на нём сохраняются. Поэтому понять, что происходило и как он был захвачен, можно даже 80 лет спустя. Есть группы энтузиастов, которые изучают историю советских укрепрайонов. Они составили краткое описание того, что видно по 14 дотам Полоцкого укрепрайона — на самом южном его фланге, где-то у деревни Гомель (не города Гомеля).

Что можно увидеть? Поясняю. Для того чтобы подавить сопротивление, захватить и уничтожить железобетонный ДОТ, на тот момент существовало три технологии.

Первая — правильная. Артиллерия большой и особой мощности (так это по-советски называется) — стокилограммовыми или более мощными снарядами. Стреляют, стреляют, в конце концов попадают по перекрытию, после нескольких попаданий оно проваливается. Это видно: последствия заметны и через 80 лет.

Вторая технология — неправильная. Подкатывают поближе к амбразуре ДОТа пушку, то есть орудие, стреляющее с очень высокой начальной скоростью и обладающее большой бронебойностью. Это может быть, например, немецкая 105-мм дальнобойная пушка. Её не было в составе дивизионной артиллерии, но она могла быть в составе отдельных артиллерийских дивизионов, переданных дивизии. Или это могло быть то самое «Acht-und- acht», то есть 88-мм немецкая зенитка. Такое орудие снарядом с очень высокой начальной скоростью способно проломить амбразуру ДОТа. Там не пустое окно. На ДОТах линии Маннергейма (первой линии строительства) было просто окно: в него высовывалось дуло пулемёта. В советских ДОТах, даже построенных в 1930-х годах, имелась бронезаслонка — толстая броневая деталь. Тем не менее, несколько попаданий из 105-мм пушки или 88-мм зенитки могли проломить эту амбразуру. Но это неправильная технология, потому что реализовать её очень сложно. ДОТы той эпохи имели глухую напольную стену — так называлась стена, обращённая к полю, то есть к фронту, к противнику. Амбразуры, как правило, располагались в боковых стенах — для косого (фланкирующего) огня. Соответственно, чтобы выстрелить в амбразуру, надо было закатить орудие вместе с расчётом, защищенном гимнастеркой, прямо в глубину построения ДОТов укрепрайона[76]. И пытаться попасть под сплошным пулемётным огнём. В любом случае это будет заметно: следы попадания 105-мм пушки хорошо видны на амбразуре и прилегающих участках стены.

И наконец, третий, самый неправильный способ, который можно реализовать, когда бо́льшая часть укрепрайона уже прорвана и большинство ДОТов подавлено. Остались самые упрямые. Тогда можно, пользуясь ночной темнотой или дымовой завесой, подползти к ДОТу, забраться на него, заложить на перекрытие 100–200 кг взрывчатки и взорвать с помощью бикфордова шнура. Перекрытие провалится, погребая под собой людей. Но это тоже будет заметно и 50, и 80 лет спустя.

Обследовав 14 ДОТов, энтузиасты-следопыты, поисковики сообщают:

«Дот № 92: многочисленные следы от пуль и снарядов калибра 37 мм противотанкового оружия[77].

Дот № 93: следы от пуль.

Дот № 94: следы от пуль и снарядов калибра 37 мм.

Дот № 95: следы от пуль.

Дот № 96: многочисленные следы от пуль и снарядов калибра от 37 до 105 мм. Очевидно, ДОТ выдержал серьёзную осаду, видимо, прикрывал отход наших гарнизонов согласно приказу о оставлении позиций во второй половине дня 15 июля.

Дот № 98: следы от пуль и снарядов калибра 37 мм.

Дот № 100: следы снарядов калибра 37 мм. На крыше следы от миномётного обстрела и неудачной попытки подрыва силами штурмовой группы врага.

Дот № 101: следов нет.

Дот № 102: следы от пуль и снарядов калибра 37 и 75 мм.

Дот № 103: многочисленные следы от пуль и снарядов калибра до 88 мм. Очевидно, ДОТ выдержал серьёзную осаду, видимо, прикрывал отход наших гарнизонов.

Дот № 104: следов нет.

Дот № 105: многочисленные следы от пуль и снарядов калибра 75 мм. Видимо, ДОТ прикрывал отход наших гарнизонов.

Дот № 106: следы от пуль и снарядов калибра 37 мм.

Дот № 107: следов нет».

Из 14 обследованных ДОТов 4 имеют следы серьёзного штурма, причём везде неудавшегося. Нет ни одного случая провалившегося перекрытия или явно пробитой амбразуры. Четыре ДОТа штурмовали, остальные, вероятно, к моменту подхода немецкой пехоты были оставлены — возможно, по приказу, что создаёт совершенно другую ситуацию.

Вот и всё. Осталось несколько слов про судьбу командира. Комбриг Зыгин организованно вывел остатки своей дивизии в Невель. К тому моменту там уже сформировалось следующее, Невельское, окружение соединений. Или, лучше сказать, остатков 22-й армии. Зыгин организовывал прорыв и выход частей из окружения: вывел одну группу, вернулся в кольцо, вывел остальных. 7 августа он получил нормальное звание генерал-майора, а 31 августа был награждён орденом Ленина. Весной 1942 года его дивизия была преобразована в 20-ю гвардейскую. Затем Зыгин получил под командование 158-ю стрелковую дивизию, с ней участвовал в Московской битве — в её оборонительном и наступательном этапах. С июня 1942 года он был командующим 58-й, затем 39-й армией (Калининский фронт). Это злосчастное, более года длившееся, Ржевское сражение. 22 сентября 1943 года, уже после Курской битвы, Зыгина назначили командующим 4-й гвардейской армией Воронежского фронта. До командного пункта он не доехал: 27 сентября, двигаясь на машине к командному пункту, наехал на мину, и погиб. Это произошло около Полтавы — там он и был похоронен.

В Полтаве есть улица и площадь его имени. В 1957 году там появился памятник работы известного советского скульптора Кербеля.

Памятник простоял до 2023 года, когда в рамках деколонизации был демонтирован.

Дальше остаётся подвести итоги — есть о чём подумать, есть что подытожить.