В течение предыдущих 78 серий мы рассмотрели стратегические и оперативные планы Советского командования, высшего военно-политического руководства (то есть товарища Сталина) вступления Советского Союза в войну с Германией.
Далее мы рассмотрели, как эта война началась утром 22 июня, и изучили (на мой взгляд, в высшей степени подробно) боевые действия примерно первых 20 дней войны — с 22 июня по 10 июля.
Когда мы говорили про боевые действия в полосе Западного фронта, мы немного вышли за эти хронологические рамки. В частности, оборона Полоцкого укрепрайона пришлась примерно на 15–16 июля — то есть чуть больше 20 дней, первые три недели войны.
Подробно изучили ситуацию по трём основным стратегическим направлениям, как они были записаны в плане «Барбаросса»: север, центр, юг. Речь идёт о боевых действиях Юго-Западного, Северо-Западного и Западного фронтов.
Подводим некоторые итоги. Для того чтобы их подвести, надо сначала посмотреть, какие задачи ставились. С этого начинается оценка — техническое задание и то, как оно было выполнено.
Открываем документ. Директива № 21, план «Барбаросса», подписанный фюрером и Верховным Главнокомандующим 18 декабря 1940 года:
«Общий замысел.
Основные силы русских сухопутных войск, находящихся в Западной России, должны быть уничтожены в смелых операциях посредством глубокого, быстрого выдвижения танковых клиньев. Отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории должно быть предотвращено».
Скажите мне, пожалуйста, что из этого не было выполнено? Советские и постсоветские историки написали сотни книг и статей с названиями «Крах “Барбаросса”», «Провал “Барбаросса”», «Сорванный “Барбаросса”». Простите, а что из этого не было выполнено?
Вот линия продвижения немецких войск по состоянию примерно на 10 июля. Уже взят Псков, и немцы находились в так называемых «Смоленских Воротах», а также заняли Витебск. Всё здесь абсолютно честно нарисовано. Чтобы было понятно, каков масштаб произошедшего и насколько глубоким оказалось смелое выдвижение танковых клиньев, на этой же картинке, в том же масштабе, изображено то, что называют «разгром Франции», «триумфальное шествие Вермахта по Франции». То, что произошло там за первые 20 дней — с 10 мая 1940 года до конца мая 1940-го. Когда остатки французской армии и британского экспедиционного корпуса оказались прижатыми к городу Дюнкерку.
Вот чего они достигли там в ходе так называемого «триумфального марша». И вот чего добились здесь.
Решая поставленную задачу, проведём ещё одно интересное сравнение. Раз уж сопоставляем планы и задания с реальностью.
Прошло, наверное, уже 15 лет с тех пор, как я обнаружил, сфотографировал и опубликовал эти документы, а также несколько статей, описывающих, что это такое. Никакой реакции не последовало ни от кого. Речь идёт о картах штабной стратегической игры, предположительно проведённой во второй половине мая 1941 года Генштабом Красной Армии. Скорее всего, именно итоги этой игры и обсуждались на знаменитом совещании у Сталина 24 мая.
Белая линия — тогдашняя граница, известная как Линия разграничения государственных интересов Советского Союза и Германии на территории бывшего Польского государства. Жёлтая линия на карте — это продвижение, которого в ходе игры достигли немецкие, а также союзные румынско-венгерские войска, нанёсшие первый удар. (По условиям этой игры начинали «Западные».) Вот каких успехов они добились жёлтой линией в ходе игры. Здесь же показано, чего они достигли не в игре, а в ходе войны. Думаю, тоже всё совершенно понятно.
Теперь о территории. За первые 20 дней войны немцы заняли территорию порядка 450 000 кв. км. Это в два раза больше территории Польши, оккупированной Вермахтом в сентябре 1939 года[78]. В три раза больше территории Бельгии и Голландии, а также того северо-восточного участка Франции, который немцы действительно заняли в мае 1940-го.
Что произошло с противником? Была ли решена задача — предотвратить «отступление боеспособных войск противника на широкие просторы русской территории»? Об этом мы говорили в предыдущих примерно 50 сериях из общих 78 — более чем подробно, даже для университета, скажем честно.
Войска Северо-Западного и Западного фронтов (более 70 дивизий, 1 млн человек личного состава[79]) были полностью разгромлены, рассеяны по лесам, частично взяты в плен.
Что касается Западного фронта, то практически четыре пятых его сил погибли в двух огромных котлах: западнее Минска и восточнее Белостока. В том числе 35 дивизий были просто расформированы. Нет, это не значит, что остальные остались целыми. Если из дивизии, где на момент начала войны было 10–12 тысяч человек[80], вышло из окружения или полуокружения 1000–1500[81] человек — это уже считался успехом. Командир, сумевший их вывести, получал благодарности и повышение по службе. Но 35 дивизий вообще не вышли — ни командного состава, ни штаба, ни знамени, ни документов. Их пришлось официально расформировать. В полном составе исчезли: три дивизии 6-го мехкорпуса, три дивизии 11-го мехкорпуса, три дивизии 13-го мехкорпуса и три дивизии 14-го мехкорпуса (Западный фронт). Также пропали две танковые дивизии и сам 5-й мехкорпус Северо-Западного фронта. То есть разгром полный.
При этом войска Северо-Западного, Западного и Юго-Западного фронтов за указанный период, к 10 июля, потеряли 19 000 орудий и миномётов и 11 700 танков[82] (практически все, которые там были.).
Война в воздухе — тема нашего большого следующего цикла. Пока ограничимся тем, что практически всё исчезло. Всего было много. К 1 августа[83] потеряно 10 000 самолётов, в том числе 5 240 числится как неучтённая убыль[84]. Уверяю вас: ни одна страна мира не способна была потерять столько боевых самолётов по такой статье — просто потому, что ни у кого столько не было[85].
Лучше всего ситуация выглядела в полосе Юго-Западного фронта[86]. По состоянию на 15 июля потеряно, если считать среднюю численность дивизий (есть табличка по составу личного состава), — 3 317 человек на дивизию. Это, конечно, очень много. Но на Западном и Северо-Западном фронтах потеряли либо две трети, либо три четверти личного состава.
В целом за указанный период (где-то до 10 июля) никак не менее 900 000 безвозвратных потерь. Подчёркиваю — безвозвратных. То есть это реально убитые и пропавшие без вести: разбредшиеся по лесам и затем собираемые немцами в длинные колонны военнопленных. Но многие в плен так и не попали. Когда вал фронта покатился в 1943–1944 годах уже в другую сторону, на освобождённых советских территориях было 1 200 000 повторно призванных[87]. Это позволяет представить некоторые порядки того времени. Нет, не всех немцы смогли выловить в лесах. Если сравнить это число с безвозвратными потерями немцев за тот же период — примерно до 10 июля, — мы получаем соотношение 1 к 35[88].
Строго говоря, на этом можно было бы остановиться и не записывать 78 серий. По-моему, любому человеку — может быть, даже и ежу — понятно, что таких боёв не бывает.
Как я написал в предисловии к своей книге, подобное возможно лишь в ситуации, когда европейцы с пушками, даже с пулемётом «Максим», приплыли куда-то в Африку и сражаются с местными жителями, вооружёнными бамбуковыми кольями. Да, если с одной стороны — бамбуковые колья и мотыги, а с другой — пулемёт «Максим», соотношение 1 к 30 может иметь место. Но когда воюют две армии, причём Красная Армия количественно и качественно не уступала противнику по многим аспектам, включая технические, соотношение 1 к 30–35 не может быть результатом боя, сражения или операции. Это может быть следствием иного: армия в основной массе разбрелась по лесам разрозненными группами. Об этом ясно говорят пропорции потерь личного состава, а ещё убедительнее — пропорции потерь боевой техники, в частности на Юго-Западном фронте.
По данным из книги Кривошеева — официальным сведениям постсоветской военно-исторической науки (издание 1993 года), — Юго-Западный фронт к 6 июля потерял 4 381 танк. Меньше чем за 20 дней потери составили в 50 раз больше, чем потери танков у противника.
Рассмотрим ситуацию с другой стороны. По состоянию на 3 августа[89] 1-я танковая группа Группы армий «Юг», сражавшаяся против Юго-Западного фронта, за 42 дня войны лишилась 105 противотанковых пушек. Советская сторона потеряла 4 381 танк. Соотношение составляет 42 к 1. Возможно ли такое в ходе боя?
Те, кто знаком с работами молодых российских историков и их признанного лидера Алексея Исаева, знают, что в распоряжении Красной Армии было 800 тяжёлых танков КВ и Т-34. Они не пробивались основной немецкой противотанковой пушкой калибра 37 мм. Танк КВ вообще не пробивался никаким орудием, стоявшим на вооружении немецкой пехотной или танковой дивизии. Так как же немцы справились? Алексей Исаев объясняет: они использовали 88-мм зенитные пушки, стрелявшие по танкам. Это орудие существенно выше человеческого роста, огромное, заметное издалека. У него нет даже маленького щита, прикрывающего расчёт. Дуэль такой пушки с танком — это героический подвиг, Это панфиловцы, гибель за Фатерлянд. Нужно попасть точно в танк. Промах на 10 см — и выстрел неудачен. Танку же достаточно положить осколочный 76-мм снаряд в радиусе 10–15 м — и расчёт будет уничтожен осколками и ударной волной.
Зенитные орудия присутствовали на фронте — в том числе целый зенитный полк «Герман Геринг», элитное соединение. По словам Алексея Исаева и его последователей, именно оно уничтожило большинство советских танков. Однако таких 88-мм пушек было всего 12[90]. При этом вся воинская часть численностью более полутора тысяч человек к 16 июля потеряла 10 убитых и 35 раненых. Вот так, по утверждению некоторых авторов, были уничтожены 800 советских танков и т.д.
На этом можно было бы остановиться, но мы пошли дальше: подробно, дивизия за дивизией, мехкорпус за мехкорпусом, операция за операцией, рассмотрели ход боевых действий. В каждом случае, без единого исключения, мы наблюдали одну и ту же картину: половина личного состава исчезала до первого выстрела, половина оставшейся половины — после первого выстрела. Командный состав «отрицательно наступает» впереди всех.
Свою первую книгу, вышедшую в 2004 году в Украине (издательство «Відродження», г. Драгобыч), я назвал «Бочка и обручи». Мне очень нравилось и до сих пор нравится это название. Однако гадкие маркетологи московского издательства «Эксмо» изменили его для российских изданий, переименовав книгу в «22 июня» — весьма оригинальное и свежее решение.
Мне нравилось название «Бочка и обручи», потому что я считал его ярким и точным. Простите за самодовольство, но образ бочки действительно удачен. Как устроена бочка — древнейшее изобретение человечества? В ней годами хранится жидкость, например вино. Почему ничего не вытекает? Там нет ни герметика, ни резиновых прокладок. Деревянные изогнутые планки (клёпки) собираются в конструкцию и стягиваются обручами. Обруч надевается и заколачивается молотком — в результате клёпки прижимаются друг к другу так плотно, что не остаётся даже малейшей щели.
Если с бочки сбить обручи, она немедленно развалится полностью, и всё содержимое вытечет до последней капли. Это хороший образ для описания советского общества, которое было «стянуто» обручами страха — неслыханного, невиданного в истории цивилизованных народов террора. Оно казалось прочным, ничего не «вытекало». Но мощный удар, нанесённый Вермахтом, породил новый страх, который победил прежний. С бочки сбили обручи — и всё развалилось полностью. Этот образ, как я понял спустя 22 года после выхода книги, прекрасно объясняет не только события лета 1941 года.
Какие обручи были сбиты? Представьте себе жизнь как бочку. Вы берёте болгарку и разрезаете, допустим, два обруча из восьми — они слетают. Возможно, бочка начнёт немного подтекать. Чтобы разрушить её полностью и вылить всё содержимое, нужно удалить все обручи.
Какими бы значительными ни были продвижения немецких войск в масштабах Польши, Голландии, Бельгии, в масштабах Советского Союза — это просто ничего. Немцы продвинулись на 500–600 км от границы, но даже не дошли до Смоленска. От Смоленска ещё далеко до Москвы, а от Москвы — до Волги (1 000 км). А страна не заканчивается на Волге: дальше Урал, Сибирь… Огромная страна с огромным населением.
В западных районах обручи действительно были сбиты: пропал страх[91], исчезла управляемость, всё развалилось — в том числе Вооружённые силы. В 10 км от фронта — хаос, в 20 км уже появляются заградотряды, какой-то райотдел НКВД еще работает, в 100 км всё в порядке: идёт «нормальная», «мирная», «советская» жизнь. И всё идёт по плану.
22 июня в Москве царил полный хаос. Товарищ Сталин тяжело дышит в трубку. Никто вообще ничего не понимает. Утром руководство собралось и приняло истерическую директиву № 2 — «обрушиться и разгромить». Затем Сталин уехал спать в 10:00, появился снова в 14:00, а к концу дня, наконец, пришёл в себя: в 21:15 появилась первая осмысленная директива — № 3. За весь день забыли сделать несколько критически важных шагов: объявить мобилизацию (она началась только с 23 июня), перевести железные дороги на режим особых военных перевозок (это сделали лишь 24 июня), сообщить о начавшейся войне в газетах[92].
Среди всего этого хаоса 22 июня Президиум Верховного Совета СССР под руководством Всесоюзного дедушки Калинина с козлиной бородкой собрался, обсудил, принял решение[93] и подписал указ, по которому гражданское население отдавалось в распоряжение военных трибуналов.
В ведение военных трибуналов передавались:
- преступления по 58-й статье (все 14 пунктов) — знаменитой статье о контрреволюционных преступлениях, введённой ещё Лениным;
- закон от 7 августа 1932 года о жесточайших наказаниях за малейшее хищение социалистической собственности («закон о трёх колосках»);
- статья 73 — сопротивление представителям власти.
Позднее к этому списку добавили:
- распространение ложных слухов;
- самовольный уход с работы (под ним понималось опоздание более чем на 40 минут);
- уход с работы работников военных предприятий (а какие были не военные?);
- «иные преступления».
За четыре года Великой Отечественной войны военные трибуналы осудили 1 500 000 гражданских лиц и 994 000 военнослужащих.
По большей части приговоры были относительно мягкими — 2–3 года лагерей, как правило, за самовольный уход с работы, то есть за опоздание. Но, тем не менее, к расстрелу было приговорено 82 000 гражданских лиц и 135 000 военнослужащих.
Чтобы вы поняли масштаб цифры в 82 000 расстрелянных гражданских по приговору военного трибунала, напомню о революции 1905 года (или вооружённом мятеже — называйте как хотите). Это происходило во время войны с Японией: были вооружённые восстания в Москве, уличные бои, сотни нападений и погромов помещичьих имений. После этого последовала волна индивидуального террора, длившаяся несколько лет, в ходе которой погибли несколько тысяч человек. Для подавления мятежа были созданы военно-полевые суды и так называемый «Столыпинский галстук» (метафора повешения)[94]. При подавлении реального вооружённого мятежа 1905 года царское самодержавие по приговору военно-полевых судов приговорило к казни 1 102 человека. У добросовестных историков можно найти данные, что из 1 200 приговоров реально исполнены были только 683, остальные смягчили или помиловали. По разным оценкам, общее число убитых в ходе подавления (в боях, казнённых по приговорам и без них) составило от 1000 до 4 000 человек. Это масштаб террора царского самодержавия при подавлении реального мятежа. А в рассматриваемом случае — 82 000 расстрелянных гражданских без какого-либо антисталинского восстания (история о таком пока ничего не знает).
Такими методами была сохранена управляемость на большей части территории огромной страны.
Немцы по привычке называли Советский Союз «Советской Россией», но это была не Россия, а огромная страна с Средней Азией, Дальним Востоком, Кавказом, Закавказьем — все эти регионы тоже поставляли людские контингенты. Мы подходим к вопросу о мобилизации.
В то время, когда на фронте происходили ошеломляющие события (миллионы людей бросали винтовки и расходились по домам), механизм мобилизации в глубине страны сработал как швейцарские часы. Было ли кого мобилизовать? На 22 июня в составе вооружённых сил было примерно 5,5 млн человек, из них в действующей армии — около 3,2 млн. (остальные служили во внутренних округах, на Дальнем Востоке, в Среднеазиатском и Закавказском округах). Кроме того, по состоянию на 1941 год военнообязанных рядового и младшего начальствующего состава первых и вторых категорий призыва было 20 024 000. Они работали в колхозах, на заводах, но мобилизационные предписания уже лежали в военкоматах. Также нужно было командовать: 893 000 старшего и среднего начальствующего состава. И еще 2 781 000 человек, которые уже отслужили, но оставались военнообязанными. Эти люди работали в ключевых отраслях: наркомате путей сообщения (железные дороги), на военных заводах, в авиационной и судостроительной промышленности, в наркомате боеприпасов и т.д. Общий мобилизационный ресурс составлял 23,7 млн человек.
Когда товарищ Сталин немного отдышался и понял, что члены Политбюро не собираются его ни убивать, ни арестовывать, пришёл в достаточно твёрдое состояние духа. Да, миллион потерян за 20 дней, но ресурсов ещё очень много. 23 июня началась мобилизация. Всё шло по плану: очереди в военкоматах — чистая правда. До 1 июля, за 7 дней, призвали 5,1 млн человек — численность вооружённых сил удвоилась бы, если бы не потери в 1 млн человек. На чашу весов добавились ещё 5,1 млн.
А сколько за это время призвали немцы? Нисколько. У них все волны мобилизации уже закончились — Вермахт воевал второй год. Конечно, новые призывники появлялись (люди рождались, подрастали), их отправляли на фронт, но это были лишь ручейки, а не река.
Советский Союз только начинал мобилизацию. До 1 июля призвали 5,1 млн человек при мобилизационном плане в 4,9 млн — то есть план не просто выполнили, а немного перевыполнили. Но «забыли выключить» мобилизацию: как будто поставили кастрюлю на плиту и ушли, забыв выключить огонь. В итоге за июнь — июль призвали 10 млн человек при плане 4,9 млн. Ресурсов ещё оставалось много.
Особо отмечу: призывали не мальчишек-десятиклассников, о которых пишут книги и снимают фильмы. Призывали военнообязанных первой категории первого разряда. Отслужившие действительную военную службу и получившие военно-учётную специальность составляли подготовленный военный резерв — а не новобранцы. Возраст призывников — от 20 до 35 лет: это мужчины самого «золотого» возраста. Те, кому было 18–19 лет, уже были призваны в рамках весеннего призыва — их мобилизовать дополнительно не требовалось.
Таким образом набрали 10 млн человек в 1941 году.
Первая после распада СССР масштабная обобщающая работа — коллективный труд тогда ещё советских историков. В ней впервые были собраны воедино данные о том, что произошло в начале войны:
«Призыв такой массы людей не вызывался военной необходимостью и вносил дезорганизацию в народное хозяйство и тревогу в народные массы».
С этим трудно не согласиться. Но власти решили призвать ещё больше людей. При этом авторы сборника возлагают ответственность на маршала Кулика[95].
«Не осознав этого маршал Советского Союза Кулик предложил правительству дополнительно призвать еще и старшие возраста».
10 августа 1941 года Государственный комитет обороны издал постановление № 452. Согласно ему, призыву подлежали граждане, родившиеся в 1890–1904 годах. То есть мужчины в возрасте 51 года и старше[96]. В результате была проведена дополнительная мобилизация. Однако данные по ней расходятся. Вероятно, планировалось призвать 6,8 млн человек, но фактически набрали меньше.
Согласно знаменитой справке начальника оперативного оргштатного управления Генштаба полковника Ефремова, до конца 1941 года было мобилизовано и передано в наркомат обороны 14 млн человек. Это реальные цифры — не планы, а фактически собранные и направленные в войска люди. Из них становится ясно: потеря одного миллиона в первые 20 дней войны, ещё миллиона в следующем месяце и т.д. не слишком огорчала руководство — людской поток был настолько велик, что уже не помещался в существующие структуры.
Возвращаясь к справке Ефремова: за июнь — июль — август было мобилизовано плюс 10 млн человек, а в армию направлено 3 083 000, в том числе:
- 753 000 — в составе пополнений действующих частей;
- 2 330 000 — для формирования новых дивизий, бригад и т.д.
То есть набрали 10 млн при плане в 4,9 млн, а реально в войска передали лишь 3 млн. Задержка объяснима: процесс мобилизации не может быть мгновенным. Но важно подчеркнуть: в первую волну призывали не новобранцев, а резервистов с военно-учётной специальностью. Им не нужно объяснять, как обращаться с пулемётом «Максим» — у них уже есть соответствующая подготовка.
Всего за 1941 год при мобилизации 14 млн человек было направлено в составе маршевых пополнений и для формирования новых частей 5,7 млн.
Иными словами, набрали в 2–2,5 раза больше, чем могли вооружить и обеспечить. Причина в том, что для формирования новых частей нужны не только люди, но и командный состав[97], военная техника, вооружение.
Рассмотрим штатное расписание стрелковой (пехотной) дивизии Красной Армии — основы вооружённых сил.
Первый столбец — штатное расписание на апрель 1941 года (именно такие дивизии вступили в войну).
Второй столбец — штатное расписание на август 1941 года.
Третий столбец — изменения в процентах.
Дивизия, которую теоретически можно было укомплектовать в 2–3 раза больше штата, столкнулась с острой нехваткой вооружений. Огромное количество техники и, в ещё большей степени, боеприпасов, заскладированных в западных округах[98], было потеряно.
В июне — августе 1941 года немцы заняли значительные территории, включая Украину с её мощными производственными базами. Потеряны заводы, выпускавшие вооружение. Те, что уцелели, нужно было срочно демонтировать и перевозить за Урал. Производство нового вооружения почти остановилось, а старое в значительной степени утрачено. В результате страна имела многомиллионные толпы людей, но вооружить удавалось лишь малую часть.
Данные по укомплектованности дивизии на август 1941 года:
- личный состав — 79 % от апрельского штата;
- винтовки — ещё в достатке;
- ручные пулемёты — 41 % от штата апреля (основа пехотного огня);
- станковые пулемёты — 65 %;
- 127-мм миномёты — даже увеличились в количестве.
Миномёты просты в производстве: стальная труба и подставка. Пулемёт же — сложная механика: нарезной ствол, автоматика. Его изготовление требует высокоточного оборудования, которым обладали далеко не все заводы.
Очевидный провал по плотности стрелкового огня, но людей еще более-менее хватает, как-то минометами можно отбиваться.
А по артиллерийскому вооружению — просто другая армия:
- противотанковые пушки — сократились втрое (с 54 до 18);
- 122-мм гаубицы — с 32 до 8;
- 152-мм гаубицы — с 12 до 0 единиц.
Ранее дивизия могла уничтожить всё, кроме железобетонного дота. Теперь же артиллерийская мощь практически исчезла.
Транспортные средства:
- тягачи — с 99 до 15;
- автомобили — с 558 до 201.
В сравнении с армиями других стран (по осеннему штату) дивизия Красной Армии по оснащённости уступает польской, находится на уровне румынской или финской.
Из армии великой державы, занимавшей по многим показателям первое место в мире, она превратилась в силу, сопоставимую с армиями небольших восточноевропейских стран.
При этом количество дивизий оставалось большим и продолжало расти. Несмотря на колоссальные потери[99], Красная Армия сохраняла численное превосходство на протяжении всего первого года войны. Разумеется, бо́льшая часть — это пленные и дезертиры. Несмотря на колоссальные потери, уровень в бассейне просто застыл. По той же самой справке Ефремова: 3,2 млн, 3,4 млн, 3,6 млн, 3,2 млн. Вот такая численность поддерживается на протяжении всего лета и осени 1941 года. Несмотря на то, что, казалось бы, Вермахт работает как страшная мясорубка, противостоящая армия, по крайней мере по количеству людей, не уменьшается.
Кто это перед нами? Годхат Хейнрици — прусский военный до мозга костей, потомственный. На службе 40 лет, прошёл все ступеньки, дослужился до звания генерал-полковника и командовал группой армий «Висла» весной 1945 года[100]. На тот момент, о котором мы говорим, он был генерал-лейтенантом и в этом звании командовал армейским (пехотным) корпусом. В письме жене от 2 сентября 1941 года он рассказывает:[101]
«Одна вещь удивляет нас постоянно: русские дивизии раз за разом рассеиваются, уничтожаются и берутся в плен. Но через восемь дней они снова в боевой готовности, до отказа набиты новобранцами, которые ничего не умеют, но стоят, стреляют и, как минимум, один день сражаются. Потом этой части снова более или менее достаётся “на орехи”, но в кратчайший срок она снова на фронте со свежим пополнением. Пополнение это часто вообще необучено, но они заполняют необозримые фронты, и мы постоянно воюем против превосходящих сил. Когда-нибудь это должно всё же закончиться. Но страна так велика, что этот момент, очевидно, наступит довольно поздно. Кроме того, русские задействуют своих солдат, совершенно их не щадя. Им абсолютно всё равно, сколько из них простится с жизнью».
Как же могли развиваться боевые действия в этой ситуации? Конец лета — осень 1941 года. На описание первых 20 дней войны у меня ушло примерно 50 серий. На описание этого у меня уйдёт кусочек нынешней серии. Говорить и рассказывать не о чем, потому что неинтересно — а неинтересно, потому что нет загадки. Нет загадки — нет вопроса. Ответ совершенно очевиден и понятен.
Мы знаем, очень тщательно и подробно выяснили, как воевала Красная Армия против немецкой армии в ситуации, когда у Красной Армии было численное превосходство в людях, численное превосходство в танках и авиации, в артиллерии, при определённом техническом превосходстве над противником. Это мы знаем. Мы это очень тщательно выяснили. Это закончилось полным разгромом.
Мы знаем: у нас есть задачник, все ответы известны. Мы знаем, какие должны быть силы, какое должно быть соотношение сил, чтобы Красная Армия могла вести успешную или около того оборонительную операцию.
Курская битва летом 1943 года — другая армия, совсем другая. Первый её оборонительный этап. Исходное соотношение сил в личном составе — примерно 1,5–1,6 к 1. У красной артиллерии — в 1,5–2 раза больше, по танкам — примерно в 1,5 раза больше.
В этой ситуации немцы прорывают всю оборону, которая готовилась несколько месяцев, пробивают её на всю тактическую глубину. И только экстренный ввод в действие стратегического резерва — целый фронт, Степной фронт в составе пяти армий — спасает ситуацию.
Какие нужны соотношения сил численности и технического превосходства для того, чтобы Красная Армия могла наступать, мы тоже знаем. Вот схема состава сил сторон операции «Багратион» — разгрома немецкой группы армий «Центр» в Белоруссии.
Одна из самых успешных и крупных наступательных операций этой войны. Всё перед вами: восьмикратное превосходство в танках, пятикратное — в пехотных (стрелковых) дивизиях.
При таких раскладах Красная Армия может наступать — успешно, очень успешно. Чего же можно было ожидать в этот период? Ещё раз: июль — август, сентябрь — октябрь — ноябрь 1941 года. Численное превосходство в людях ещё существует, потому что непрерывный поток миллионов людей, десятков, сотен новых дивизий, новых бригад выливается на фронт.
Численное превосходство в людях небольшое, но всё ещё есть. Авиации как таковой просто нет — бывают отдельные самолёты, но как инструмента ведения войны авиации нет. Танковых войск как инструмента тоже нет: танковая дивизия официально расформирована к середине июля. Дивизия превратилась в нечто вроде ополченческой дивизии польско-румынско-финского образца. Артиллерии очень мало.
Что в этой ситуации может быть? В этой ситуации может быть бегство и бойня — только в разных пропорциях и в разной последовательности. Где-то бойня стремительно превращается в бегство, где-то бегство заканчивается бойней (что-то вроде Соловьёвой переправы на Днепре под Смоленском). Разные могут быть комбинации, но суть — бегство и бойня.
Поэтому ни 10, ни 50, ни даже полсерии мне на это расходовать неинтересно, потому что рассказывать там не о чем. Красная Армия, потерявшая танки, авиацию, бо́льшую часть артиллерии и превратившаяся в огромные толпы не слишком обученной и плохо вооружённой пехоты, не могла, разумеется, ни навязывать свою инициативу, ни проводить сколь-нибудь осмысленные и красивые операции. Она пятилась — в лучшем случае, или бежала, или избивалась и уничтожалась.
К термину «бойня» и к утомительному обилию цифр, которые я на вас обрушил, добавлю ещё одну, очень даже интересную. Главным инструментом убийства людей на войне в ту эпоху была артиллерия. Немцы израсходовали на Восточном фронте в 1941 году, за всю вторую половину, по разным оценкам, 250–280 килотонн артиллерийских боеприпасов. Подчёркиваю: это не вес выстрела, а вес того, что летит — снаряда, мины, того, что попадает в противника.
Красная Армия, по моему подсчёту[102], израсходовала 125 килотонн — то есть примерно в два раза меньше. Это ещё один штрих к этой бойне. Особенно если принять во внимание, что это не просто разница в два раза, а двухкратная разница в израсходованных боеприпасах. Надо же ещё знать, куда стрелять. У немцев в 1941 году с организацией гаубичного артиллерийского огня дело обстояло гораздо лучше. Красная Армия обрушила на немцев в два раза меньшее количество боеприпасов, не потому, что их не было. В натуре они были.
Из сборника «Артиллерийское снабжение Красной Армии в годы Великой Отечественной войны» (Тула, Воениздат):
Боевой расход — один столбец, а другой — наличие, то есть остаток на 1 января 1942 года. А дальше — коэффициент. За единственным исключением, за единственной строчкой — 76-мм трёхдюймовые полковые пушки — по всем остальным категориям остаток во много раз больше, чем расход. То есть Красная Армия почему-то расходовала боеприпасов существенно меньше, чем у неё было в наличии. На конец года по каким-то категориям осталось в 2,5 раза, по каким-то — в 3 раза больше. Что самое забавное, по зенитным пушкам — ситуация, когда немцы летали как у себя дома: остаток в девять раз больше, нежели боевой расход.
Это и состояние армии, и состояние логистики, и состояние командного состава, и, конечно, утеря самих стволов. Снаряд сам собой из пальца не летает, его как-то надо к пушке подтащить.
Единственная строчка, где расход больше, чем остаток, — полковушки 76-мм. Это пушка весом 560 кг. По полю боя её, конечно, надрываясь, может катить расчёт — жить захочешь, покатишь. Вес — как у мотоцикла с коляской и двумя пассажирами. Тяжело, но шесть-семь здоровых мужиков могут катить, а на марше её тащила пара колхозных лошадей — и в общем как-то справлялись. Вероятно, эта пушечка ещё была в наличии, а всё остальное или где-то числилось, или уже даже нигде не числилось. Отсюда — бегство и бойня. Про бойню мне рассказывать неинтересно, а про бегство есть о чём поговорить.
«Так же, как и в Литве, на территории Белоруссии, прежде принадлежавшей Польше[103], население, за исключением евреев, приветствует немецкие войска как освободителей.
Причина — принудительная коллективизация деревни и сопровождавшие её ссылки и расстрелы. Радость населения — белорусов (греко-католиков) и поляков (римско-католиков) — одинакова. Острых противоречий между ними нет.
Примечательно, что и жители областей Белоруссии, постоянно входивших в состав Советского Союза[104], рассматривают наступление немецких войск без недовольства. Причина в том, что коллективное хозяйствование на земле выродилось в принудительную систему, при которой люди день и ночь работают и не видят плодов своего труда. Голод 1933–1935 годов ещё хорошо памятен крестьянам.
Если народ вначале не везде высказывает радость, то это объясняется неопределённостью с будущим и запугиванием, проводившимся Советской властью, объявившей, что обязанностью каждого немца будет уничтожать русских. Какого-либо проявления неповиновения Советской власти не было установлено. Шаг от критики и внутреннего неприятия советских порядков до активного сопротивления очень тяжело даётся этому столь сильно измученному и лишённому инициативы народу.
А так как население ощущает себя белорусами и чувствует общность с Россией, их отрицательная позиция по отношению к Москве носит социально-экономический характер. И весьма вероятно, что и в российских областях мы застанем нечто похожее, как и в описываемом районе».
«Подтверждено, что население попадает под действие очень активной пропаганды в немецких листовках, сбрасываемых с самолётов. Содержание передаётся от одного человека другому устно, главным образом женщинами и детьми, поскольку они, как сообщается, могут беспрепятственно разговаривать с солдатами. Перебежчики используют для бегства главным образом момент замешательства — например, при налётах немецкой авиации.
Примечательным обстоятельством является то, что они[106] частично приходят уже и из тыловых районов русских. Так, отдельные перебежчики заявили, что им пришлось пробираться из района Киева в западном направлении до встречи с первыми немецкими войсками[107].
Примечательно, что мусульмане из числа пленных во время допросов особенно подчёркивают свои антикоммунистические взгляды. Тон, которым они говорят о большевизме, отличается особой резкостью. Пленные приносили с собой немецкие листовки и рассказывали независимо друг от друга, что листовки им давали офицеры после бегства комиссаров».
Следующий документ. Как же мне за него доставалось! Документ этот я держал в руках: мы нашли его во Фрайбурге, в немецком военном архиве, сделали ксерокопию, перевели и разместили на нашем сайте вместе с копией. «Да как же так? Да не может быть! Почему нет даты? Почему нет печати?» Это письмо, начинающееся со слов «Дорогой Гергенсон». Мы выяснили, кто адресат. С вероятностью, близкой к 100 %, это бригаденфюрер СС[108] Томас Гергенсон — из прибалтийских, так называемых «остзейских» немцев, которые несколько веков жили в Российской империи и говорили по-русски гораздо лучше, чем товарищ Сталин. Он был начальником разведывательного отдела штаба СА, в ведении которого находился подбор кадров для гражданской администрации на оккупированных территориях Советского Союза. Тот, кто пишет письмо и позволяет себе обратиться к бригаденфюреру СС со словами «Дорогой Гергенсон», наверное, тоже занимает немаленький чин. Письмо от 26 июля 1941 года:
«Дорогой Гергенсон!
Кроме того, что у меня всё хорошо, сообщаю сегодня следующее. Мы можем с уверенностью констатировать, что немецкие листовки хорошо действуют как на русских солдат, так и на гражданское население. Командиры моих разведгрупп постоянно убеждаются в этом лично.
Сейчас, когда всё приводится в порядок, мы собираемся наладить хозяйственную жизнь, а именно сельское хозяйство. Здесь, в центре России, в шестидесяти километрах к юго-востоку от Смоленска, сельское население желает красным комиссарам провалиться ко всем чертям. Оно отзывается на наш призыв приступить без промедления к сенокосу. Оно снабжает нас, нередко добровольно, молоком, луком, мясом.
Если прислать сюда немного спокойных и распорядительных людей, плюс людей с сельскохозяйственными и техническими знаниями, знающих язык, то будет нетрудно, без больших потерь, наладить здесь нормальную жизнь и уборку урожая.
Уровень жизни людей здесь настолько низок, что даже небольшой части дохода от сельскохозяйственной деятельности было бы вполне достаточно, чтобы значительно улучшить социальную обстановку, поднять покупательную способность и стимулировать желание работать. Мы не сможем упразднить большие коллективные предприятия, да это и не нужно. Хотя бы потому, что здесь крестьян, в нашем понимании — то есть людей, способных самостоятельно работать — больше не осталось.
Но если этим нищим государственным подёнщикам вместо половины морга[109] земли, одной свиньи и одной коровы дать всё это, но в двойном количестве, в частное пользование, то они будут счастливы и довольны.
Кроме того, если сказать общее: “Из урожая, собранного с ваших земельных наделов, вы получите столько-то процентов”, то таким образом мы стимулируем инициативу и в результате отбора по результатам труда сможем заложить основу нового среднего сословия, лучшим из которых можно будет дать возможность дорасти до руководящих должностей».
«По результатам расследования доношу: 10–20 июля того же года части 25-го стрелкового корпуса, занимавшего оборону в районе города Витебска (Сурож-Витебский), позорно разбежались, открыли дорогу противнику для продвижения на восток, а впоследствии, попав в окружение, потеряли большинство личного состава и материальную часть.
Проведённое следствие установило следующее. Днём 11 июля на участке обороны, занимаемом двумя батальонами 501-го стрелкового полка, мотомехчасти противника неизвестной численности прорвались через Западную Двину на шоссе Витебск — Смоленск. Указанные два батальона, не имея надлежащего руководства, в панике разбежались.
Охваченный паникой окружения, в ночь на 12 июля начал менять своё местоположение и штаб корпуса. В 16:00 12 июля командир корпуса генерал-майор Честохвалов с группой штабных командиров и батальоном связи, бросив часть автомашин, прибыл на командный пункт 134-й стрелковой дивизии в село Прудники. Их прибытие сразу внесло панику в части дивизии, так как прибывшие, в том числе сам Честохвалов, панически рассказывали о якобы нанесённых немцами потерях, бомбёжках с воздуха и так далее.
После указания командира корпуса Честохвалова об отступлении началось общее паническое бегство на восток. Первыми побежали штаб корпуса и второй эшелон штаба 134-й стрелковой дивизии, возглавляемый начальником штаба дивизии подполковником Светличным, который с 9 июля на командном пункте отсутствовал[110] и только к моменту отхода 12 июля прибыл в село Прудники.
Автомашины без руководства в панике неслись на восток, к местечку Яновичи. Паническое бегство штабных командиров губительно отразилось на частях и местных советских органах, которые бросали всё и бежали на восток, ещё не видя никакого противника и даже не слыша стрельбы.
13 июля штаб корпуса остановился у местечка Яновичи, но 14 июля переехал в лес у села Понизовье, бросив всякое управление частями корпуса и потеряв связь со штабом армии. По примеру штаба корпуса разбегались воинские части, не оказывая никакого сопротивления противнику, бросая материальную часть и снаряжение.
Находясь в окружении, под влиянием трусости, некоторые командиры и политработники, чтобы скрыть свою принадлежность к командному составу Красной Армии, посрывали знаки различия и петлицы, обменяли своё воинское обмундирование на гражданские костюмы. Часть из них даже уничтожила личные и партийные документы.
Так, начальник политотдела корпуса, полковой комиссар Лаврентьев, уничтожил партийный билет, обменял своё комсоставское обмундирование на рваный костюм «заключённого»[111], отпустил бороду, повесил котомку за плечи и, как трус и бездельник, несколько дней двигался за частями, ничего не делая и деморализуя личный состав своим внешним видом. Когда ему предложили военное обмундирование, он отказался и в одиночном порядке в своём костюме «заключённого» пошёл на восток.
Также одиночным порядком пробирались военком корпуса бригадный комиссар Куфанов, полковник Стулов, начальник особого отдела корпуса старший лейтенант госбезопасности Богатько. Последний[112] вместе со своей машинисткой[113] переоделись в костюмы колхозников и пробирались в город Вязьму».
Далее два послевоенных текста.
Светланин Андрей Васильевич[114] — советский младший офицер, затем военный журналист, сотрудник армейской газеты ОКДВА (Отдельной Краснознамённой Дальневосточной армии). Скорее всего был причастен к заговору 37–38-го года. По крайней мере, он написал книгу «Дальневосточный заговор», отрывок из которой мы сейчас прочитаем. В этой книге он утверждает, что заговор существовал, но НКВД его опередило. Был исключён из партии, однако арестован не был. Позже восстановлен, затем занимал должность главного редактора большой общесоюзной газеты, а впоследствии — редактора армейской газеты Второй ударной армии (той самой, которая была разгромлена ещё до назначения Власова командующим, но позже оказалась под его началом). Попал к немцам в плен, сотрудничал с пропагандистскими органами. В Власовской армии не был.
После войны долгое время работал в редакции «Посева» — еженедельника, который, вероятно, являлся главным печатным органом послевоенной антисоветской эмиграции. С 1958 по 1965 год был главным редактором «Посева». В 1965-м скоропостижно скончался.
В книге «Дальневосточный заговор» (в основном посвящённой событиям 1938 года) есть и живые зарисовки начала войны, лета 1941 года:
«Я знал многих советских солдат и офицеров, политработников, которые из-за страха лишиться соприкосновения со своей свирепой властью рвались выйти из немецкого окружения, искали лазейки на восток и подчас проявляли героические усилия.
Но как только на какой-то, скорее психологической черте, но всё-таки обусловленной чертой физической это соприкосновение обрывалось, те же люди вдруг снова рождались, исполненные яростной, если не сказать беззаветной, решимостью войти снова в соприкосновение с этим режимом — но уже на другой основе, на основе смертельной схватки с ним.
Я также наглядно видел войну много раз, с волнением наблюдая, как вдруг останавливается в определённой обстановке, в определённый момент чудовищная машина большевистского властвования становится недействительной.
И я очень ясно представляю себе, как это будет при перевороте, начавшемся в какой-нибудь части СССР. Ещё только вчера, ещё только сегодня утром это были полки и дивизии, скреплённые дисциплиной, связанные всеми обручами большевистской системы. Но вот, как бы по какому-то веянию в воздухе, эти стройные полки и дивизии буквально в миг превращаются в беспорядочную толпу. Почему? Кто-то крикнул: ”Мы окружены”. Может быть, это крикнул никто. Всё расползается на глазах у начальников. Но никто из начальников — со всей их властью, которую у них никто не отнимал, с оружием, которое у них в руках, — уже не может, не в силах крикнуть: “Остановитесь!”
Что изменилось? Что-то изменилось. Разбредшиеся группами красноармейцы в присутствии начальников откровенно судят режим и толкуют о том, как прийти в плен, снаряжают ходаков к немцам. Уполномоченный Особого отдела сдержанно улыбается, слушая страшную крамолу. А ведь ещё сегодня утром, ещё час назад он каждого из них, не колеблясь, застрелил бы за такое не оставляющее сомнения предательство. Он и сейчас должен это сделать. Но он уже этого не сделает. Может, но не может».
Последняя книга: Михаил Коряков, «Освобождение души», 1952 год.
Уже вышло первое издание моей книги «Бочки обучи», когда нашёл эту книгу и понял, что я жалкий плагиатор. Всё, что я хотел сказать, уже, оказывается, написали до меня.
Советский офицер дослужился до капитана, затем был в Европе после её освобождения, какое-то время служил в советском представительстве во Франции. Позже перешёл на Запад, жил там, писал книги, участвовал в литературной деятельности антисоветской эмиграции.
«Прибалтика, Полесье, Волынь, Галиция, Буковина, Бессарабия были оккупированы, присоединены к СССР[115]. Наслаждаясь лёгкими, молниеносными победами, отъедаясь на даровых и обильных оккупационных харчах, бойцы и командиры Красной Армии были настроены залихватски. То была сталинская молодёжь, выращенная в искусственном оранжерейном климате, полная веры в “гения, великого, мудрого и любимого Сталина”, в “освободительную миссию Красной Армии”, в “непобедимость советского оружия”.
Началась война. Нестойкими оказались росточки веры в Сталина, выращенные в оранжерейном тепличном климате. Они тотчас завяли, едва на них повеяло жарким, опаляющим дыханием тяжёлых и неудачных боёв.
На протяжении десятилетий большевизм вытравлял в молодом поколении органическую национальную веру в Россию. Теперь напористый ураган войны выдул и веру в Сталина. И в душе советского солдата стало пусто, хоть шаром покати. Так начался разброд Красной Армии.
В июле-августе[116] в действующую армию влились новые контингенты: миллионы крестьян Украины, Северного Кавказа, Поволжья, Среднерусской полосы. Не комсомольцы, а тридцатилетние и сорокалетние люди — новый, более глубинный народный слой, слабо затронутый большевистской пропагандой и идеями “освобождения” Европы, наступательной войны.
На памяти этих бойцов лежало другое: как в 1930 году большевики разоряли единоличное, отцами и дедами построенное хозяйство, как отбирали лошадей, коров и насильно загоняли в колхозы. Как в 1932 году целые деревни, сёла и станицы вымирали от голода, зарастали бурьянами, высылались на поселения в полярную тундру, пески Туркестана, концентрационные лагеря Колымы.
Новое пополнение принесло на фронт антисоветские настроения, которые сразу нашли отклик у сталинской молодёжи, разгромленной на границе в первые дни войны. Но и не только отклик, а чёткое оформление, прямую установку на пораженчество.
Потеряв веру в Сталина, опустошённые душевно, молодые люди сталинской эпохи потянулись к немцам. Появились так называемые “нырики[117]” прятавшиеся в погребах и подвалах. Немецкая волна прокатывалась — нырики вылезали. Бывшие коммунисты и комсомольцы, как правило, поступали на немецкую службу.
Пожилые бойцы переодевались в крестьянскую одежду, подавались ближе к родной деревне, чтобы делить колхозы и заново строить единоличные дворы. Кто не имел поблизости родной деревни, оседал в хате какой-нибудь деревенской вдовушки.
На полях России разыгрывалась большая военная, социальная, политическая, но главное — глубочайшая психологическая, народная драма. Неправильно думать, что миллионы русских людей пошли к немцам. Не к немцам они пошли и не к большевикам. А просто куда глаза глядят».
Конец нашего сегодняшнего разговора. Вы, разумеется, возмущены: вы не услышали даже подхода к ответу на вопрос: «А как же всё-таки война закончилась не в Москве, а в Берлине?» Но у нас ещё не последняя серия.