— Где, блять, Воронов? Какого хуя он не тут еще?

Петрович показательно поднимает вверх руку, вторая, с телефоном, около уха. Он морщится, пытаясь услышать абонента.

А я стою в больничном коридоре и чувствую, как внутри лава расплывается, по всему организму, меняя кровь на раскаленный металл!

И мне больно от него до такой степени, что дышать не получается.

И я задыхаюсь.

— Вот этого еще не хватало… — злобно рычит Сава, подхватывая меня под локоть и сажая на кушетку, — врача сюда! Он сейчас приступ схватит, пиздец будет!

Сандр, как раз разговаривающий чуть в стороне с кем-то из администрации больницы, в которую мы привезли Настю, щурится на нас с Савой и что-то командует коротко.

К нам бегут люди в белых халатах…

И у меня жесткое, мучительное дежавю.

Рита так же вот… Так же… Сука… Я прямо тут сдохну. Просто сдохну, если…

— Так-так-так… — рядом со мной присаживается молоденькая девочка в халатике, — ну что вы так разволновались? Укольчик…

— Что там? — я не обращаю внимания на вонзившийся мне в вену шприц, смотрю на возвращающегося Петровича.

— Недоступен, — коротко рапортует он, — в Европе же, на каком-то их слете врачебном. Срок ставили через месяц, никто не ожидал…

А-а-а-а!!!

— Тихо-тихо-тихо… — бормочет медсестричка, убирая шприц, — в палату, может? Нельзя так нервничать… Мамочке положительные эмоции нужны, она чувствует ваш страх, понимаете?

— Отец, в самом деле, давай, вон, в палату… Прокапают тебя, — осторожно предлагает Сава, но я только рычу злобно.

Какая палата? Какая?

Они что, не понимают? Не понимают?

В прошлый раз так было!

Надо срочно делать что-то! Надо всех, всех сгонять! И спасать!

Меня перекрывает опять, еще хлеще, чем до этого, когда я увидел Настю на руках Сандра два часа назад!

Она стонала, мучительно и тихо, прятала лицо у него на груди, и я видел только копну распущенных волос и беспомощно свисающую тонкую руку.

У меня хватило выдержки не кинуться к сыну отнимать свою женщину. Просто потому, что испугался до ужаса.

И в таком вот, испуганном состоянии я до сих пор и нахожусь.

Мне никогда в жизни настолько страшно не было!

Рита… Там ничего не предвещало. И я ждал спокойно ее возвращения. А когда вернулся один Сава… Я сначала даже не понял ничего. Мозгами понял, а вот сердцем…

Прошло время, прежде чем я осознал случившееся.

А вот тут, с Настей, меня накрывает жестко и сразу.

В глазах темно!

И не знаю, что бы я делал, если бы не мои сыновья.

Я вырастил правильных людей. Мы с Настей вырастили.

И сейчас, чувствуя ободряющую поддержку Савы рядом и жесткий контроль ситуации Сандром, я это понимаю лучше, чем когда-либо.

Темнота развеивается. Ну, или укол действовать начал, тут все может быть.

На врача, приближающегося к нам, я смотрю уже спокойней, но все равно все внутри каменное.

Больше всего на свете я боюсь повторения. Потому что знаю, что не выдержу.

В этот момент, глядя на идущего по коридору врача, я, неверующий, молюсь про себя. И обещаю кому-то там, наверху, что, если с Настей все будет хорошо, то я сделаю все, чтоб она была счастлива.

Все.

Все, что она захочет.

Даже если она никогда не захочет меня больше видеть.

Даже если решит вернуться к этому своему… Или найти кого-то еще.

Я не встану у нее на пути.

Помогу во всем.

Только бы жила.

Только бы дышала со мной одним воздухом, ходила по улицам, этим или другим, не важно! Не важно! Главное, чтоб живая была.

Все остальное можно решить!

Все, кроме смерти.

Мне кажется, я даже шепчу слова своей клятвы, до такой степени погружен в это. До такой степени неистово этого желаю!

— Все в порядке, — опережая вопросы, говорит врач, — роды, конечно, преждевременные, но могло быть хуже… С мамочкой все в порядке, малыш в реанимации…

— Почему? — спрашивает Сава, и голос его дрожит, — что с ним?

— Если нужна помощь, — вступает Сандр, — или кровь родственников… То мы — его братья. Проверьте, может, наша кровь подойдет.

Я перевожу взгляд с одного своего сына на второго… И обратно.

И темнота от понимания, от осознания собственной дурости накрывает снова.

Братья.

Мои сыновья — братья сыну Насти.

Моему сыну.

Мне становится до такой степени плохо, что удержаться невозможно! Вцепляюсь обеими руками в волосы, наклоняю голову, стремясь хоть немного переформатировать себя.

И осознать глубину собственного заблуждения.

И того, до какой степени я был дураком.

И сейчас дурак. Слепой дурак!

Мой сын! В реанимации…

— Это обычная процедура, — доносится до меня далекий до невозможности голос врача, — наблюдение, все же, восемь месяцев — это опасный срок… Но в целом все прошло хорошо.

— С ним все в порядке? — спрашивает Сандр.

— Да, все в порядке. Думаю, уже скоро мы сможем его отдать мамочке.

— А ее можно увидеть? — уточняет Сава, и я чувствую, как он ободряюще сжимает мое предплечье. Мой сын меня поддерживает, а не я его… Это новая для меня реальность. Новые ощущения. И они приятные, хоть и странные.

— Ненадолго, — говорит врач.

И я встаю.

— Отец, — в голосе Сандра сомнение, — я думаю, что Насте пока что эмоции…

— Пусть идет, — перебивает его Сава.

И я думаю отстраненно, что Сава вырос более тонко чувствующим, чем Сандр. И уж тем более я. И это хорошо…

Я иду за врачом в палату.

И сердце работает, по ощущениям, с дикими перебоями, подолгу тормозя на каком-то самом остром пике.

Настя лежит, прикрытая простыней, усталая и бледная. Она отрешенно смотрит в окно, ладони — на животе, поглаживают, словно она не верит, что там уже нет ребенка.

На звук открывающейся двери она поворачивает голову.

Видит меня.

И сжимает губы, словно напрягаясь.

Мне от ее непроизвольной попытки защититься больно так же, как от слов ее когда-то. Или даже еще больней.

Я не хочу, чтоб она от меня защищалась!

Подхожу ближе.

Аккуратно провожу по мокрому лбу, убирая прядь волос. И беру Настю за руку, поднимаю от плоского живота.

Целую раскрытую подрагивающую ладонь.

Настя неотрывно смотрит на меня. И в глазах ее, таких огромных, что тонуть там легче легкого, вопрос и нерешительность. И, где-то на дне, отчаянная попытка собраться, выдержать очередной удар от меня. Она ждет, что ударю.

— Настя… — голос мне изменяет, слов нет вообще. Я в самом деле не знаю, что сказать ей. Какие слова подобрать, чтоб поверила. Чтоб перестала ждать плохого. — Настя… — Я хочу сказать, что знаю, что это мой сын. И что благодарен ей. И что никогда-никогда в жизни… Никогда больше! Что я поклялся, самым святым поклялся, что есть у меня в этой мире, что она будет счастлива. Что я не обижу. И что я прошу, прошу дать мне шанс. Поверить. Еще раз поверить! Я много хочу сказать… Но слова не получаются. Верней, получаются совсем другие.

— Настя… — говорю я ей, — я люблю тебя.