— Братишка, ну ты чего орешь? Это неправильно же… — бормотание Савы такое уютное, что под него хочется засыпать. Всем. Мне, маленькому Сашеньке, маленькому Волчку, пристроившемуся рядом, под качелью… Но только не маленькому Андрею.

Ему сегодня хочется капризничать.

И он это делает с большим энтузиазмом.

— Брат, — Сава ходит по лужайке, укачивая двухмесячного братишку, и выглядит при этом настолько мило, что слезы на глаза наворачиваются, — ты не прав, говорю тебе. Маме твоей поспать надо… Она всю ночь, говорят, не спала… А ты тут ей веселую жизнь и днем устраиваешь… Ну куда это годится?

Андрюша всхлипывает, затем затихает, явно набирая воздух для нового мощного крика.

И от этого крика вскакивает Волчок и воет тоненько и противно.

На руках у Лики просыпается Сашенька и хнычет.

Короче говоря, начинается концерт, привычный любой мамочке грудничка.

— Лика, неси Сашеньку в дом, здесь он не поспит, — решаю я, поднимаясь с кряхтением с качелей. Вот и поспали на воздухе… — Сава, давай мне его. Иди, у тебя телефон звонил.

Сава кивает, отдает мне своего братишку и бежит к столику, где оставил телефон.

— Птичка моя… — говорит он в трубку, и голос его становится невыносимо воркующим, нежным-нежным.

Я улыбаюсь.

Такие они классные, молодые, влюбленные, Сава и его Птичка! Я обнимаю своего Андрюшу и неистово желаю, чтоб у них все было хорошо!

У всех моих мальчиков!

У Сандра, с его нежной Ликой, и их малыша Сашеньки, у Савы, с его строгой умненькой Птичкой Олей.

У Андрюшеньки чтоб животик перестал болеть, наконец.

Боже, я настолько сейчас переполнена счастьем, эмоциями, исключительно положительными, что кажется, что излучаю этот свет, эти вибрации!

И все их ловят и тоже кайфуют.

Сережа, позавчера приславший мне поздравление с рождением малыша и приглашение на свадьбу. Он, оказывается, встретил женщину, пока был в отъезде из-за распоряжения Симонова угулять куда подальше от меня и не проявляться.

Авдеев, на днях открывший новый бизнес и довольный, как слон. Его мечта стать крупным боссом близка к реализации.

Мои родные, только неделю назад уехавшие обратно к себе. Мама даже всплакнула и призналась, что и не ждала от меня внука. В другой ситуации я бы много чего подумала, а тут просто улыбнулась… И отпустила все. Мои родители такие, какие есть. Их не поменять.

Я благодарна им за все, что они сделали для меня, я понимаю, теперь понимаю, до какой степени им было нелегко…

И даже Симонов, мне кажется, ловит этот общий вайб, заражается им!

Нет, он все такой же ледяной и отстраненный, особенно при посторонних, но я вижу, как горят его глаза, когда он смотрит на меня. И на Андрюшу.

Мы живем в его доме, новом, совершенно новом!

Я тут ничего не делала, не занималась обстановкой, декором… Не до того мне было.

Но и без моего вмешательства тут хорошо.

Дом большой, светлый очень, словно пронизанный солнцем.

У нас с Андрюшей тут целое крыло.

Мы живем спокойно, никто нас не беспокоит…

И отец Андрюши тоже.

Он приходит, предварительно позвонив и спросив разрешения, аккуратно берет на руки сына, смотрит на него… И лицо у него в этот момент такое… такое…

Боже, раньше бы я отдала все на свете, чтоб увидеть это выражение на его лице!

Потому что только в такие минуты Симонов становится собой.

И в такие минуты от по-настоящему беззащитен. И я могла бы… Могла бы…

Но я не хочу.

Боюсь.

Разрушить то, что сейчас есть.

Меня преследуют фантомные боли нашей с Симоновым истории, острой и несчастливой.

И я, переполненная светом и радостью, не хочу впускать в себя то, что было раньше. А новое… Пока не вижу.

Иногда по ночам, когда Андрюша позволяет проспать несколько часов подряд, я вижу во сне его отца. Такого, каким он был в той палате, сразу после родов.

Бледный до серости, напряженный, с больным безумным взглядом.

Он смотрел на меня, и взгляд этот был куда красноречивей слов. Любых слов.

И в тот момент много хотела ему сказать. Так много!

Что я была не права во многом. Что мне надо было ему сказать, что надо было остановиться от своего вечного побега, понять, выслушать. Что я скучаю по нему. Что я до сих пор его…

— Я люблю тебя, — сказал он.

И все слова, которые крутились в моей голове, стали вдруг лишними. Ненужными.

Я не ответила ничего, ощущая, как наполняют меня эмоции. Их было так много, что я не выдержала, заплакала.

Отвернулась от него, зажмурившись…

И не сразу поняла, что он ушел…

А потом меня перевели в послеродовую, через пару часов принесли Андрюшу…

Я посмотрела в его красное сморщенное личико…

И жизнь полетела с бешеной скоростью!

И мир вокруг меня стал добрым.

Как-то сразу, без перехода!

Вот только что была серость, однообразие, а потом — раз! — и яркость! Тепло! Счастье!

И внутри меня, там, где пусто было, много-много лет пусто, тоже появился этот свет.

Именно он руководил всеми моими дальнейшими действиями.

Моим настроением.

Потому что я спокойно восприняла то, что Симонов устроил вокруг нас с Андрюшей. То, что он знает, что сын от него, я поняла сразу, еще в палате. И не стала заострять на этом факте внимание.

Как догадался, кто сказал и прочее… Боже, да разве это важно?

Нет, конечно.

Главное результат.

А результатом был наш переезд в этот дом, спокойное, аккуратное внимание Симонова. Тишина вокруг и свет внутри меня.

Это было важнее всего.

Поговорим мы потом.

Если будет, о чем.

К нам приходили Сандр и Сава со своими женщинами, привозили маленького Сашеньку, оставили нам маленького щенка, судя по всему, братишку того, которого до этого привезла Оля от своего дедушки.

Моя жизнь была полностью сосредоточена на Андрюше. И крутилась вокруг него: сон, поесть, помыться, погулять, поиграть, поесть, сон… И по новой.

Смешно, что я не уставала даже.

Наоборот, наслаждалась этим бесконечно счастливым днем сурка. Радовалась каждой секунде.

И только иногда, по ночам, просыпалась в холодном поту.

Мне снился тот подвал, из которого меня вынес на руках Симонов.

А еще снилась та сцена, на острове. И рука Симонова на талии чужой женщины.

Я обливалась холодным потом от мысли, что моего счастья могло бы и не быть! И щипала себя до синяков, боясь, что и то, что сейчас происходит — всего лишь сон. Неправда.

И я проснусь… И окажусь в прошлом.

Там, где нет Андрюши. А есть моя жизнь, устоявшаяся, спокойная, с редкими острыми вкраплениями встреч с Симоновым.

Я не хотела туда.

До слез, до ужаса не хотела!

Мой страх сидел во мне, и я никому не могла про него рассказать… Некому было.

Потому я просто жду, когда все прекратится.

По опыту я знаю, что это обязательно будет.

Все проходит. И это тоже.

Я сажусь на качели, удобней укладываю капризничающего Андрюшу, достаю грудь. Он тут же умолкает, вцепившись в меня маленькими пальчиками.

Смотрит при этом мне в глаза, неотрывно. И настолько у него взгляд сейчас отцовский, истинно симоновский, что слезы наворачиваются.

И я их не стираю, они текут по щекам, а я смотрю, смотрю, смотрю…

Внизу шевеление, это Волчок, угомонившись, поудобней устраивается у моих ног. Осеннее солнце еще очень теплое, но уже не жаркое.

Я смотрю на зелень, окружающую меня, на мягкий блеск реки. Она тут, неподалеку, и у дома есть своя пристань, куда можно подойти на катере или даже небольшой яхте.

Мой сын ест, смешно сопя. Я плачу.

Боже…

Наверно, я закрываю глаза, уплывая в легкую дремоту, потому что появление Симонова пропускаю.

Открываю глаза, когда Волчок начинает возиться у ног, приветствуя хозяина.

Симонов стоит рядом, опираясь о стойку качелей. Смотрит в лицо спящего сына.

Потом переводит взгляд на меня, и понимает, что я не сплю. Лицо чуть меняется, совсем неуловимо.

Симонов закрывается. Как всегда.

— Прости, — шепотом говорит он, — я звонил… Ты не ответила…

— Телефон на беззвучном.

Мы молчим, смотрим друг на друга.

Я, еще толком не понимая, сплю или нет, впервые, наверно, за все это время, смотрю на Симонова прямо. Не пытаясь спрятаться, отвернуться, уйти от его взгляда.

И он тоже.

У него прибавилось морщинок у глаз. Более четкий стал прищур, более жесткий даже. И седина…

Бледность.

Тени под глазами.

Когда он спал в последний раз?

— Все хорошо? — спрашиваю я, неожиданно даже для самой себя.

— Да, — кивает он медленно, потом аккуратно садится рядом на качели.

Мне горячо от его присутствия. Такого близкого.

Боже…

Я уже и забыла, каково это, когда он рядом. Горячий, тяжелый, жесткий…

— Как он? — кивает Андрей на сына.

— Хорошо, — отвечаю я, — животик только беспокоит.

— Врача? — хмурится Симонов, но я поспешно мотаю головой.

— Нет, все нормально. Это… период такой…

— Да… — Андрей задумчиво морщится, — когда Сандр был маленький… Тоже было такое… А вот с Савой не помню… Он был с нянькой. А я…

Тут он замолкает, отворачивается.

Кулаки сжимает и разжимает.

— Настя… — я понимаю, что сейчас услышу что-то, на что мне надо будет отвечать. Реагировать. И думаю, хочу ли я этого… Хочу. — Настя… Ты… Прости меня. Я много чего обдумал за это время. Я понимаю, что… Сложно все. И тебе было сложно. И я… Не особенно тебя слышал. И вообще… Черт… — Он откидывается на спинку сиденья качелей, запрокидывает голову, щурясь на далекий блеск воды, — вся жизнь, словно в мороке. Я тут недавно пытался вспомнить маленького Савку… И Сандра… И не смог, представляешь? Нет, как выглядели, помню, но… Что делали, какие слова говорили, что любили… Ничего. Пустота! Зато помню привычки тех, кто уже под землей! Это же жутко! Страшно. Мне страшно именно от этого стало! Что моя жизнь… Она вся пустая. Она обретала объем, только когда ты в ней была. Понимаешь? А я, дурак, этого не понимал… Все рвался куда-то, все летел… И вот, прилетел…

— Ты думал о семье, — говорю я, пораженная той болью, что звучит в его голосе.

— Да, — кивает он, — вопрос только в том, что именно я думал. И правильно ли я думал. Сейчас… Настя, я не хочу повторять своих ошибок. Я не хочу терять минуты его жизни для себя. Не хочу их разменивать на… всякую хрень. Я хочу жить и видеть каждый день его, Сандра, Саву, Сашку. Тебя, Настя. Тебя хочу каждый день видеть. Я не заслужил. Но я хочу. А ты? Хочешь?

Он смотрит на меня, и в глазах его — боль вперемешку с ожиданием.

Это сводит с ума.

Симонов — потрясающий гад.

Он сводит с ума в любом состоянии: и когда злой, и когда яростный, и, тем более, когда вот такой: обнаженный.

Я не могу сказать ничего. Машинально укачиваю Андрюшку.

И, наверно, слезы опять текут, потому что Симонов принимается их вытирать. И бормочет расстроенно:

— Ну вот… Опять плачешь… Я поклялся, что ты не будешь из-за меня плакать… А ты плачешь… Прости меня! Я просто не выдержал. Я не хотел этого говорить, я вообще просто шел, чтоб сказать, что я весь бизнес в белую вывел. У меня больше никаких дел ни с кем нет. Теперь прибыль будет меньше, но зато никакого больше треша. Не осталось никого, кто может угрожать… Больше никого, Настя. Никогда. Не бойся. А увидел тебя, спящую, с Андрюшкой… И не сдержался… Прости. Я не собираюсь… Принуждать. Давить. Я просто… Позволь рядом быть. Рядом. Чтоб ничего из вашей жизни не упустить больше… Настя…

Он еще что-то хочет сказать, но я не позволяю.

Подаюсь вперед и целую его. Мои губы мокрые от слез, соленые.

А его вкус, такой знакомый, такой до боли родной, сводит с ума.

Я целую своего единственного мужчину в этом мире, в этой жизни… И в следующих, я надеюсь, тоже.

Я ему верю.

Опять.

Я ему бесконечно буду верить, несмотря ни на что.

Потому что иначе быть не может.

Когда любишь.