— Ты слишком много на себя взял, — холода в моем тоне хватит, чтоб усмирить любого, даже самого лютого врага.

Все знают, если Сим-Сим не рычит, а цедит слова сквозь зубы — все очень и очень херово.

Мой сын тоже знает. И получше многих.

Но с места не двигается.

Стоит, спокойно глядя мне в лицо, и я в который раз поражаюсь этому потрясающему выверту природы.

Сандр — моя копия.

Во всем. Абсолютно. Характер, внешность, даже манера принимать решения, мгновенно, основываясь лишь на интуиции. Потому и бодаемся мы с ним постоянно, что слишком одинаковые.

Младший сын, Сава, похож на свою мать: светлые волосы, шикарная улыбка, открытый взгляд… От меня только рост взял и вот эту, иногда прорывающуюся, истинно Симоновскую ауру, тяжелую и опасную, четко сигнализирующую любому, кто имеет хотя бы намеки на инстинкт самосохранения: «Не лезь! Убьет!»

С моим дедом — это было возможно в прямом смысле. С отцом… В принципе, тоже.

Я — другой.

Мои дети, я надеюсь, убивать будут тварей только в правовом поле. Надеялся, вернее… Все для этого делал.

На нашем роду и так крови немеряно.

И, наверно, эта кровавая карма не дает нам счастья. Все дает: богатство, уважение, удачу. А вот счастья — не дает.

И тут я опять надеюсь, что на мне эта хуйня закончилась, и мои дети получат свое право на свободу. И то, что называется настоящим счастьем.

Пока что в этом направлении они оба отлично двигаются.

Да и я мог бы… Мог бы.

— Сколько взял, все мое, — отвечает мне Сандр. И тон его зеркалит мой. А, может, даже холоднее звучит. Потому что Сандр считает, что имеет право на этот тон и эти слова.

Самое смешное, что реально имеет.

И именно это меня бесит. В числе многого другого, конечно, но не на последнем месте, определенно.

И раньше бы я даже слушать его не стал. Зарвавшийся щенок, придавить его, показать, кто в доме хозяин…

Но я в его доме.

И он тут хозяин.

А я… Так уж получилось, что я тут — гость. Непрошеный.

И, глядя в темные глаза сына, понимаю, что, если перешагну черту, то никогда больше даже в качестве непрошеного гостя сюда не войду.

А я этого допустить не могу.

Тут не только сын мой, но и внук, так похожий на Сандра в детстве, смешной маленький Саша. Александр Александрович Симонов. А в животе у моей невестки — еще один мой внук. И я его уже люблю. Если, конечно, правильно понимать это слово, так, как я его понимаю.

Любить — это значит защищать. Оберегать. Делать все, чтоб те, кого ты любишь, были живы. Любыми способами. Чтоб они были защищены, даже если тебя не станет.

В этом гребанном мире невозможно предусмотреть ничего. Буквально в одно мгновение все способно измениться кардинально. Но возможно минимизировать риски. Те, которые ты можешь спрогнозировать.

Когда-то я мог спрогнозировать, что на Симоновых будет охота.

Мой отец…

Он был сложным человеком. Как и дед.

И наследство мне досталось такое, что… Что никак не спрятаться, не сбежать. И не отказаться. В любом из этих вариантов я бы не жил. А, несмотря ни на что, жить я хотел всегда. Вопреки всем тем, кто мне пытался помешать это делать.

Потому я поступил по-другому. Если нельзя отказаться, надо принять. И сделать так, чтоб те, кто даже задумается о том, чтоб тронуть твое, потом кровью захлебывались и страшно жалели о своих мыслях. И другим рассказывали, каково это — трогать принадлежащее Симонову.

И детей своих именно так растил.

Сандру досталось сильнее, потому что он — старший. Если я исчезну, наследство будет его. Все, полностью. Потому он должен иметь крепкие плечи, чтоб прикрыть и себя, и своего брата, и родных своих.

И вот…

Вырастил.

Он прикрывает сейчас своих родных.

От меня.

Где я промахнулся?

Да, блять, везде.

Но думать об этом я буду потом.

А пока что мне надо пройти к Насте. Она там, без меня, уже третий день… И у меня натурально все болит внутри.

Сандр этого не знает. Да никто не знает. Незачем.

Показывать боль… Я не умею. Меня этому не научили.

Зато умею давить. Если бы это помогло, я бы именно так сейчас и сделал. Но не поможет. Это мой сын. Он не продавится. Значит, будем разговаривать.

Я это тоже умею… С недавних пор.

— Послушай, я просто хочу с ней поговорить, — я осаживаю назад, достаю сигарету, но Сандр едва заметно качает головой, и я тут же убираю все в карман. В доме ребенок. И беременная женщина. Женщины.

— Она не хочет, отец. — Спокойно отвечает Сандр, — и ты, знаешь ли, свой шанс на разговор проебал.

— Это не тебе судить, — я сдерживаюсь. Сдерживаюсь, блять!

— Мне. Настя — родной мне человек.

— Ей не нужна твоя защита, — мне, блять, памятник надо ставить, что я слова нахожу нужные, хотя внутри болит все сильнее. — От меня не надо защищать!

— Я так думал… До недавнего времени… Но ты… Блять, отец… — Сандр выдыхает, разворачивается и идет к выходу из комнаты, в холл. Иду следом. — Я не знаю, что между вами происходит, но сейчас ты ей вредишь. И вредишь мелкому, который в ней. Ты хоть иногда можешь выключить Сим-Сима и просто человеком побыть?

— Кто бы говорил… — рычу я, — сам давно таким правильным стал?

— Недавно, — соглашается Сандр, сжимает на мгновение челюсти, словно вспоминая что-то, не особенно хорошее и перебарывая себя, — недавно. Мне повезло, что вообще… Стал. И тебе повезло, отец. Просто ты этого не понимаешь еще.

— Повезло, да, — киваю я, когда мы выходим на крыльцо дома.

Только тут я понимаю, что Сандр вывел меня! Не пустил все же!

Ну… зато курить можно.

Закуриваю.

— Повезло… — выдыхаю с дымом, — моя женщина кинула меня, выскочила замуж за другого, ждет от него ребенка… И я, промахнулся, дурак, оставил ее без защиты! И чуть не потерял опять! Кстати, что там с соколовскими?

— Какими соколовскими? — поднимает брови Сандр.

— Верно, — соглашаюсь я, — уже никакими… Все подчищено?

— Я ошибок не допускаю… — говорит мой сын с многозначительной такой паузой, в которой ясно читается: «В отличие от тебя».

Усмехаюсь, чувствуя одновременно гордость и зависть.

Он получился лучше, чем я.

Это охуенно.

Это — самая правильная вещь на свете.

Наверно, мне есть, чем гордиться в этой жизни, все же?

Еще бы Настю вернуть… Но это вопрос времени. Она не сможет долго бегать от меня. Теперь не сможет.

И ребенок ее не помеха.

Когда я ехал сюда, то, в принципе, рассчитывал, что все уже успокоились.

Сандр — удовлетворив свой базовый симоновский инстинкт защиты того, что ему дорого, Настя — выдохнув и приняв ситуацию.

Я специально отвлекся на решение других задач, оставив сыну разборки с теми, кто решил, что Симоновых можно прогнуть. И что у Симоновых есть слабые места.

Сандр все понял правильно.

И решил.

А я сделал так, что вопросы с этой стороны не возникали больше никогда.

Ну и душу отвел, чего уж там. Немного успокоился. Ровно настолько, чтоб снова стать человеком, а не Сим-Симом, как сказал сейчас сын.

И этому человеку уже можно разговаривать с Настей. Без давления, прорывающейся периодически ярости, которая глушит голову!

Черт, это карма моя, наша… Рядом с любимой, единственной женщиной просто мозги выключаются. И ты превращаешься в зверя. Дурное животное, неспособное адекватно воспринимать все, что связано с той, которую выбрал. Раз и навсегда.

Потому и ошибки.

И нет, я себя не оправдываю вообще.

Все, что я сделал… За все отвечу. Все признаю.

Скидывать на кого-либо свои косяки не умею.

И каяться тоже.

А Настя, кажется, именно этого хочет… Хотя… Я не понимаю, чего она хочет. Никогда не понимал…

С самой первой нашей встречи, с этого взгляда ее, открытого и в то же время непонятного.

Я ведь до сих пор помню.

До сих пор…

Каждое мгновение, каждую минуту. До такой степени помню, что кончики пальцев покалывать начинает от осязательного прихода. Ощущения ее тонкой талии в своих руках. На ней тогда была совсем легкая рубашка. Хлопок, чуть ли не паутинный, как мне показалось…

И пахло от нее свеже-сладко.

Я неделю тогда пил беспробудно… Три года с гибели Риты… Я ее любил, очень любил. И был уверен, что больше не будет в моей жизни ничего подобного.

В жизни отца, вот, не было.

И в жизни деда — тоже.

А он мою бабку прямо со свадьбы украл, от жениха увез. Любимого жениха, чтоб вы понимали. И она не была согласна. Но деду было похер. Он, как истинный Симонов, видел цель — не видел препятствий…

И я не хочу знать, каким способом он ее… Смирял.

Бабушка умерла молодой, кажется, так его и не простив до конца.

А он…

Он всю жизнь сознательно занимался саморазрушением.

Учитывая, что здоровье у него было конским, а нрав — крутым, то все вокруг страдали от этого саморазрушения куда сильнее, чем он…

Отцу повезло больше.

Мама его любила… Почему-то.

Почему женщины любят? За что?

Самая главная загадка. Тому, кто ее разгадает, надо Нобелевку дать, отвечаю.

Мне тоже повезло.

Рита меня любила. Вот только покинула рано. И я не мог с этим смириться. Ничего не помогало. Причем, прекрасно все понимал, знал историю своей семьи, знал, к чему это приведет, примеры же перед глазами были! Живые, блять, верней, уже не живые, но очень яркие примеры!

И все равно… Ничего не мог с собой поделать. И никто не мог. Я Сандра тогда, предчувствуя, что недолго мне осталось в таком режиме существовать, принялся натаскивать, как щенка. Чтоб мог защитить себя и брата.

Я не знаю, что было бы с ними, со мной, с нами всеми, если бы однажды днем в мои руки прямо на лестнице в офисе не упала тоненькая девушка с нежным лицом и испуганно-негодующим взглядом.

Я посмотрел на нее…

И пропал.