Мои воспоминания и неуместную истерику, которой Петрович, похоже, пугается больше, чем привычной ярости Симонова, прерывает мой сын, требующий к себе внимания.

Я замираю, глядя на волнующийся живот, и ощущения непередаваемые. И внешне, потому что это очень похоже на локальное, но крайне сильное землетрясение, и внутренне. То, что в животе у тебя — живое существо, уже все ощущающее, слышащее, и явно имеющее свое мнение по поводу того, что происходит, невероятно странно.

Я всю беременность эту странность испытывала. С нарастанием.

Сначала — просто радость и невероятный страх, что что-то сделаю не так… Опять! И ребенок исчезнет. Что его не будет во мне! Наверно, еще и поэтому я так спешно сбежала тогда с острова, бросила всех гостей, красивую невесту Богдана, хотя мы договаривались с ее теткой-крестной, которая ей шила свадебное платье, что я прослежу за нарядом ее крестницы во второй день празднования.

Но я не смогла.

Чисто физически.

Когда я увидела Симонова, обнимающего другую… Меня переклинило просто. Ситуация повторялась! Опять повторялась!

А для меня в тот момент это было самым жутким, что только могло случиться!

Я понимала, что второй раз… Я реально не переживу. Не смогу.

Я и первый-то раз еще не пережила до конца, мне кажется… Да, я занималась другими делами, своей жизнью, находила радости в работе, общении с любимыми моими мальчиками, новом своем деле… И даже в Симонове, боже! Даже в нем я находила отвлечение! В наших качелях эмоциональных, в моем постоянном бегстве, в его невероятно упорном желании остаться в моей жизни. В его отталкивании без возможности отпустить.

Все это меня лечило.

Давало ощущение жизни. Реальности.

Но все равно где-то внутри, невероятно глубоко, запрятанное за многочисленными наслоениями событий, эмоций, переживаний, сидело вот это ощущение… пустоты. Той самой пустоты, которую я ощутила, когда окончательно поняла, что во мне больше нет ребенка.

Оно, как черная дыра, поглощало, стоило чуть-чуть остановиться, задержаться… Заглянуть в себя.

Я боялась заглядывать в себя.

Я боялась опять в это вернуться.

Понимая не головой даже и не сердцем, а чем-то глубинно-инстинктивным, что больше не выплыву.

Это, наверно, слабость… Наверно, моя беда, по сравнению с бедами других людей, теряющих своих близких, переживающих предательство, болезни, горе, кому-то могла показаться ничтожной… Может, и Симонов, потерявший мать, отца, любимую женщину, мать его детей, не до конца воспринимал и понимал меня.

Но я никогда не сравнивала.

У каждого — своя степень крепости. И своя мера.

Моя — вот такая.

То, что я, спустя столько лет, снова забеременела, воспринималось чудом. Вторым шансом.

Я больше не чувствовала себя пустой.

Я была целой.

Вот только целость эта ощущалась невероятно хрупкой. Это словно на голове хрустальную вазу носить. Одна секунда — и все бьется, с грохотом, осколками… Когда я увидела Симонова с другой женщиной…

Я чуть не разбилась.

И, чисто инстинктивно, постаралась сохранить то, что могла. То, что делало меня целой.

Когда я вернулась обратно в город, то со всей ясностью поняла, что не смогу сберечь свою вазу.

Потому что Симонов меня найдет. А я не смогу с ним говорить. И объяснять ничего не смогу, у меня сил на это не хватит!!!

А он ведь не отстанет! Он будет требовать объяснений, будет наседать по своей привычке, лететь вперед, не видя препятствий.

Сережа появился вовремя.

Удивительно, насколько правильные люди меня всегда окружали!

Когда-то Авдеев, несмотря на возможные проблемы с Симоновым, очень мне помог. И с квартирой, и потом, с открытием бизнеса. Если бы не он, пробивной и наглый, я бы не нашла в себе силы начать свое дело.

Авдеев к тому времени умудрился жениться, да еще и очень удачно. Его жена, женщина старше его на десять лет, была довольно известной у нас в городе актрисой, имевшей самые обширные связи в свете и полусвете.

Именно она стала моей первой клиенткой и привела ко мне своих подруг.

Авдеев, вложившись в мой бизнес в качестве партнера, помог открыть небольшое ателье сначала, а потом, когда дела пошли в гору, и бутик.

Он сейчас не участвует в моей работе, только проценты получает, но его жена, ее подруги, ее многочисленные знакомые и знакомые знакомых — до сих пор мои постоянные клиентки. Я не зарабатываю миллионы, но вполне довольна своей жизнью, своим делом и перспективами.

А Сережа…

У Сережи я закупаю фурнитуру для своих изделий.

Мы познакомились на одной из тематических выставок, куда раз в год со всей страны съезжаются представители нашего бизнеса именно для того, чтоб найти новых партнеров, поставщиков, просто связи полезные завести, потусить в кругу людей, с которыми ты на одной волне.

Сережа — вдовец, глубоко переживающий смерть своей жены. И, судя по всему, однолюб, потому что ни разу за все три года нашего общения я не видела его ни с одной девушкой. И у нас с ним сразу установились исключительно дружеские отношения. Родственные, скорее.

Смешно, что Симонов, который за моей жизнью следил тщательней, чем за своей, этого не понял.

Я больше чем уверена, что Сережу проверили от и до, когда мы начали с ним общаться.

И, наверно, если бы Симонов не опасался потерять меня окончательно, потерять то немногое, что нас иногда связывало, то у Сережи были бы серьезные проблемы.

Но я четко дала понять, что не потерплю больше давления на моих близких. Да и с Сережей нас только дружба связывала. Он вообще в другом городе жил! Мы виделись от силы пару раз в год! Какие, нафиг, отношения?

Мне казалось, что Симонов меня услышал…

Мне всегда много чего лишнего казалось, когда дело касалось Симонова.

Вернувшись в город с острова я, на эмоциях, адреналине и ненависти, сделала сразу несколько важных дел: закрыла свой бутик и ателье, написала Авдееву, что я пропадаю с радаров, и чтоб он предупредил всех моих постояшек, что у меня кризис творчества.

А затем позвонила Сереже и напросилась к нему в гости.

Родителей и семью я не стала трогать.

Они в последние годы жили за счет поступлений от Симонова, так что сдали бы меня сразу же.

А мне требовалась передышка.

К Сереже я приехала, полностью раздавленная эмоционально, да и физически.

Рассказала ему все.

Он был в курсе, что у меня в прошлом сложные и болезненные отношения с крайне опасным мужчиной, я сразу предупредила, чтоб человек понимал, что со мной общаться не полезно для здоровья.

Сережа тогда сказал, что ему на здоровье плевать.

А, когда я приехала к нему в разобранном состоянии после острова, просто предложил пожить у него.

Перевести дух.

Рядом с его домом была поликлинника с женской консультацией. Парк с прекрасными цветниками и искусственным озером, где плавали красные карпы. А в паре минут езды на машине — лесопарк с хвойными деревьями и тропинками, усыпанными желтыми иголками.

Я осталась.

Бездумно.

Просто потому, что ваза моя хрустальная тут была в безопасности.

На тот момент не было для меня серьезней аргумента.

Симонов появился, когда я уже два дня жила у Сережи. Ходила по аллеям парка, кормила карпов. И охраняла свою вазу. Держала спину прямо.

Разговора у нас не получилось.

Симонов выглядел плохо. Яростный, едва сдерживающий своих демонов, он словно вернулся обратно к своим заводским прошивкам, прекратил строить из себя понимающего, спокойного, правильного Симонова.

Я потом, вспоминая тот наш разговор, даже чуть-чуть морального удовлетворения испытала, клянусь! От того, что я, когда мы начали снова встречаться, после мучительных лет, проведенных в непонятном подвешенном состоянии, все же ждала чего-то такого… Понимала, что он не изменится.

И дождалась.

Сначала измены.

Потом… Вот этого диалога, начавшегося с претензий. Словно ненужный налет правильности слетел с него, возвращая мне реального Симонова. Того, каким я его полюбила когда-то… Вопреки всему. Дура.

Именно эти мысли в голове и крутились, когда он начал сходу меня обвинять, что я его кинула в очередной раз.

А я соглашалась.

И не смотрела ему в глаза.

Внутри все напрягалось, я чувствовала угрозу и на инстинктах старалась держаться подальше от ее источника.

— Ты же понимаешь, что я не позволю тебе… — прошипел тогда Симонов, но я перебила, решив, что пора это все заканчивать.

— Позволишь. Я замуж выхожу за Сережу. Все, хватит. Наигралась.

На Симонова я не смотрела в этот момент, но угроза в его стороны сделалась кратно сильней.

Я развернулась и пошла прочь.

Не знаю, смотрел ли он мне вслед, может, и смотрел. Но я не чувствовала его взгляда, он не прожигал привычно мне спину, не мучил.

И ваза моя держалась на голове.

Это, оказывается, не так уж и сложно…

Достаточно сохранять осанку и не склонять голову.