Симонов впервые объявился в моей жизни примерно через полгода после нашего разрыва.

И вряд ли это была случайность, он специально выбрал университет, где я училась.

Я была на сессии как раз. После первой, осенней, установочной, прошла пара месяцев, и нам поставили зимнюю сессию. Как раз перед Новым годом.

Подарочек такой.

Мои однокурсницы стонали на разные лады, что слишком быстро, ничего не успели подготовить и прочее, а я получала удовольствие.

Конечно, никому про это не говорила, чтоб за сумасшедшую не приняли, но боже… Это же сплошное наслаждение было!

Эти стены, кабинеты, преподаватели, волнение перед зачетами, защита курсовой, а тут их надо было именно защищать, а не просто сдавать… Это было словно вернуться внезапно в свои двадцать лет, из взрослой жизни в безбашенную юность, когда предел твоих мечтаний — это лишь пятерка за курсовик! Невероятно!

Для одного этого стоило поступать и получать второе высшее! Для того, чтоб прочувствовать все то, что раньше казалось ненужным, тягостным и хотелось, чтоб оно быстрее прошло.

А тут… Остановись, мгновенье, ты прекрасно!

Нас собрали в актовом зале для защиты курсовых.

И декан кафедры, взволнованно блестя глазами, обрадовала, что универ делает все для своих студентов, в том числе, и устраивает их будущее в специальности. Например, сегодня на защиту курсовой приглашены важные гости, директора и собственники ведущих предприятий города. Они будут в комиссии и по итогам защиты выберут студентов, которым предложат стажировку в их компании. Это большая честь!

Все вокруг шумели, бурно обсуждая ситуацию и такой неожиданный удачный поворот, а я…

Я, замерев, смотрела на Симонова, спокойно сидящего в комиссии.

И не сводящего с меня взгляда.

Появление его было до такой степени неожиданным, что я решила, что с ума сошла! За это время я настолько уже привыкла к тому, что мое прошлое — это именно прошлое, счастливое, печальное, непростое, болючее, но прошлое. И его не вернуть.

И почему-то была совершенно уверена, что Симонов про меня забыл. Убедила себя в этом и успокоилась. Приняла.

Сандр и Сава приходили ко мне в гости, Сава даже ночевал у меня иногда, и все это воспринималось благом. Я реально была благодарна Симонову, что не лишает меня этого! Что я могла общаться с его… моими! Моими мальчиками.

Он поступил великодушно в этом. Не стал мстить мне через детей. Ему, наверно, хватило того, что он уже сделал.

Я так думала.

И теперь, глядя в его спокойное лицо и вообще неспокойные глаза, понимала, что ошиблась.

Симонову еще что-то от меня было надо.

В то, что он решил заняться благотворительностью и собственной персоной явился помогать бедным студентам обрести свое будущее, я не верила.

Не тот он человек.

Он явно знал, что я тут учусь.

И явно пришел… ко мне. Зачем? Чего хотел?

Я настолько была выбита из колеи, что не могла толком говорить. И, когда шла к кафедре, чтоб защищать свою курсовую, едва ноги переставляла.

Смотрела строго перед собой, сердце билось суматошно и дико.

И взгляд Андрея прожигал до костей.

Ничего удивительного, что я не блеснула на защите. Не смогла ни на один вопрос ответить, желая только, чтоб Симонов не вздумал тоже что-то спрашивать.

Но Симонов и не собирался. Он смотрел на меня, смотрел, смотрел…

Не среагировал на вопрос, который ему задал кто-то из комиссии.

И, когда я, с позором завершив защиту, спускалась с кафедры, молясь лишь о том, чтоб не упасть, его взгляд все также жег мне спину.

Я прошла мимо однокурсников, сидящих в зале, не останавливаясь. И, оказавшись за дверью, просто побежала, куда глаза глядят.

Мне было страшно, безумно страшно!

Словно жизнь моя, та, прежняя, неожиданно вернулась! В каком-то странном, искаженном виде… Как мертвец, зомби, поднимающийся из могилы.

Я не хотела ее, не желала видеть Симонова.

Только не так, не настолько внезапно!

Он догнал меня уже у кабинета, где мы оставили свои вещи перед тем, как идти в актовый зал на защиту.

Догнал и молча втолкнул в кабинет.

Я не смогла даже крикнуть.

В ужасе раскрывала рот, глядя на него, такого близкого.

За эти месяцы я как-то потерялась, забыла, насколько он большой. Насколько давит.

Насколько завораживает.

— Привет, Настя, — сказал Симонов. И закрыл дверь на ключ, который торчал с внутренней стороны замка.

Я попыталась отступить на шаг, просто, чтоб оказаться как можно дальше от него. Мне было тяжело дышать рядом с ним! Тяжело смотреть на него!

Но Симонов не позволил.

Шагнул следом, легко поймал меня и прижал к себе.

Сердце мое, дурное, больное, забилось так сильно, что в висках его стук отдавался. Я вся пульсировала, словно в тот момент сама превратилась в огромное сердце. И оно стучало в руках Симонова.

— Скучала? — прошептал он, прекрасно понимая мое состояние, ловя его оттенки, смакуя их.

— Нет, — так же шепотом, честно ответила я.

— А я скучал, — с этими словами он сжал меня сильнее, приподнял над полом и поцеловал.

Я запульсировала в его ладонях с такой силой, что еще чуть-чуть — и взорвалась бы! Случился бы не просто инфаркт, а инфаркт всей меня!

Я понимала, что на грани гибели, что еще чуть-чуть, и меня просто не станет! И попыталась бороться.

Бездумно впилась ногтями в его загривок, с наслаждением оставляя свои следы на жесткой коже.

Симонову это понравилось.

Он оторвался от моих губ, выдохнул:

— Кошка. Нравится?

— Нет, — сказала я и ударила его по щеке. Смазала ногтями, полностью подтверждая прозвище, которое он мне дал сейчас.

— А мне нравится, — Симонов улыбнулся и, усадив меня на стол, рванул рубашку в районе шеи. И тут же впился туда зубами, по-звериному кусая в самое беззащитное, самое уязвимое место. Я дрожала вся, без остановки, и все-таки пыталась его оттолкнуть. Вот только отталкивания мои, в итоге, больше походили на поощрения. Симонову нравилось, как я его царапаю, как кусаю его в ответ, как, злясь, вымещая на нем ярость, дергаю за волосы.

Ему все нравилось.

Он словно с ума сошел, стоило меня коснуться.

И меня этим сумасшествием заразил.

Я в тот момент просто потеряла себя. Я была грубой, яростной, безумной. А он…

Он принимал.

И словно ему нравилось это.

Мои эмоции ему нравились. Он ловил их с наслаждением.

Каждую отслеживал.

Потому и трахал меня лицом к лицу. Чтоб не потерять ни мгновения зрелища, так нужного ему в тот момент.

А я, ощутив его в себе, замерла, ловя совершенно новые ощущения.

Словно я не с любимым когда-то человеком сексом занимаюсь, а с совершенно чужим, посторонним захватчиком. Мучителем, силой забирающим меня. И не тело, боже, нет! Тело — это вторично! Это так незначительно!

Он душу мою пытался забрать! Он меня хотел! Полностью! В единоличное владение! Опять! Опять!

И этого я не могла допустить.

Секс… Это был не секс.

Это было взаимное поглощение. Схватка. Борьба.

Жестокая, мучительная, кровавая даже.

Мне нравилось смотреть на его кровь. На царапины на его щеке, слизывать металл с его губ. Нравилось, что он тоже не нежничал, как когда-то, когда мы любили друг друга.

Оттягивал за волосы назад, заставляя запрокинуть голову, чтоб укусить в шею. Рычал что-то злобно, повелительно, пытаясь вынудить меня ответить так, как ему хотелось.

Так, как раньше.

Он, наверно, нежную Настю хотел. Податливую. Наивную. Принимающую.

Но та Настя умерла вместе со своим нерожденным ребенком.

И воскресить ее было невозможно.

Симонов это понял.

И взбесился еще больше.

Выместил на мне свою ярость, по привычке решая силой то, что невозможно решить другим способом.

Вот только сила со мной тоже уже не работала!

Мы терзали друг друга, словно дикие животные, и ни один не желал уступить.

Симонов сдался первым.

Замер во мне, пристально вглядываясь в мое лицо, а потом опрокинул на стол спиной и положил ладонь мне на горло.

На мгновение мне пришла в голову мысль, что он меня просто задушит сейчас.

И я улыбнулась ему в лицо.

Оно исказилось в болезненной гримасе кайфа, а потом Симонов закрыл глаза. И на последних рывках все-таки утащил меня за собой.

Я не собиралась.

Но… В чем-то я была перед ним бессильна.

В себя я пришла первой, пошевелилась под ним, пытаясь выбраться.

Симонов, криво усмехнувшись, отступил назад, поправляя одежду и глядя, как я привожу себя в порядок.

— Трахаешься по-другому, — сказал он.

— А ты все такой же, — не осталась я в долгу.

Удивительно, но ужас произошедшего, стресс от него как будто привели меня в чувство. От беспомощно убегающей овечки Насти не осталось ровным счетом ничего!

Словно Симонов все вытрахал!

— Собирайся, поехали, — скомандовал он, роясь в карманах в поисках сигарет.

— Тут не курят, — сказала я, — куда еще ехать? У меня планы.

— Какие еще планы? — удивился Симонов, — хватит уже, Настя. Набегалась. Видишь же, что не могу без тебя. Пришел, вот… Пока смотрел на тебя на кафедре, все прикидывал, что будет, если я прямо сейчас встану, задеру твою юбку и выебу тебя. Прямо там?

— Ты теперь любишь, чтоб смотрели? — у меня волосы зашевелились на голове от самой картинки. И еще от того, что Симонов запросто мог такое устроить…

— Злая ты стала, — прищурился он на меня, — но мне даже нравится. Поехали. Дети скучают.

— Вот только детей не надо приплетать, — меня взбесила эта манипуляция. — Они тут вообще не при чем!

— Вот именно… — он все же закурил, наплевав на запреты, выдохнул дым, — Насть… Давай без танцев. Ты же поняла все. Я пришел за тобой.

— И что? — удивилась я, — мне теперь все простить и понять?

— Меня не за что прощать, — оскалился Симонов, сразу становясь похожим на огнедышащего дракона, — я тебе сразу все предложил, когда понял, что ошибся. И тогда же попросил прощения. Ты думала, я бегать буду за тобой? Вымаливать? У меня тоже нервы не железные. Ты меня тогда послала. Сама! Меня!

— Ну и иди, — пожала я плечами, пытаясь застегнуть пуговицы на рубашке, — зачем вернулся?

— Соскучился. И ты тоже. Понятно же.

— Ничего тебе не понятно, Андрей, — вздохнула я, выискивая среди лежащих личных вещей других студентов свою сумку, — ты думал, я играла тогда? Думал, накажешь меня? А я не играла. И ты не наказал. Ты себя показал. Так, что я не ожидала даже, насколько явно… Все, хватит. Мне надо домой. Сава сегодня в гости придет.

— То есть, для тебя это нихрена не значит? — сжал губы Симонов, красноречиво обводя взглядом мой расхристанный вид, — потрахалась и все?

— Именно.

— Тогда давай продолжим?

— Нет, Андрей. Я больше не хочу. Мне не понравилось.

— Врешь ведь, Насть, — он поймал меня за локоть, развернул к себе силой, заставил смотреть себе в лицо, — врешь… Ты не забыла меня, Насть. И злишься. Я понимаю. Накосячил. Я думал все это время, что… Что смогу… Не важно. Я понял, что не хочу так. И дети по тебе скучают. Им мало того, что они к тебе ходят в гости. Возвращайся.

— Нет.

— Насть… — опасно улыбнулся он, не скрывая за улыбкой угрозу, — я ведь могу…

— Можешь, — кивнула я, — но ведь тебе не это нужно, правда? Тебе нужно, чтоб все стало, как раньше. А это невозможно, Андрей.

Я вырвала у него локоть и, открыв дверь, вышла из кабинета.

Ноги подламывались, губы болели, сердце ныло.

А вот слез не было.

У новой Насти со слезами напряженка, похоже…