Сейчас мне смешно даже вспоминать ту ситуацию.

Выражение лица Симонова особенно. На Авдеева я не смотрела. Как обычно, когда Симонов появлялся где-либо, то занимал собой все пространство, и замечать можно было только его.

Удивительно… Я по этому скучала? Скучаю?

Все эти полгода, что я провела вдалеке от города, где мы ходили с Симоновым по одним улицам, дышали одним воздухом, можно сказать, я думала, что мне легче.

Что тяжесть с плеч упала.

А, оказалось, что это тоже был своего рода анабиоз. Попытка организма сохранить самое ценное перед будущей неминуемой встряской. Накопить силы.

Кто же знал, что силы мне понадобятся раньше?

Петрович выглядит привычно собранным и серьезным. И в то же время, что-то в нем неуловимо поменялось…

Я, чтоб отвлечься от воспоминаний и вообще мыслей ненужных, переключаюсь, пристально его рассматривая.

Да, он все такой же суровый кряжистый дядька, одним своим видом внушающий опасность. Но как-то мягче взгляд? И не такие жесткие морщины на переносице?

— Как ваши дела? — спрашиваю я, и Петрович моргает удивленно, явно не ожидая от меня личных вопросов.

— У меня… Все хорошо, — чуть помедлив, говорит он. И добавляет после паузы, — женился.

— Поздравляю, — киваю я, искренне радуясь за него. — Это та красивая женщина, мама невесты Богдана?

— Да, — на лице Петровича расплывается улыбка, и чувствуется, что он ее не контролирует даже, это совершенно искренне. — Она.

— Я рада за вас, Дмитрий Петрович.

— А уж я-то как рад, — усмехается он тепло, — сам от себя не ожидал. На старости лет…

— Да какая это старость? — смеюсь я, — еще и отцом станете.

— Эм… Не думаю… — Петрович неожиданно чуть-чуть грузится, словно мысль я ему в голову вкладываю странную, и он принимается ее обдумывать, — не думаю…

Тут он переводит взгляд на мой живот, потом качает головой:

— Хотя… Все может быть… Парень от Сим-Сима же.

Вопросительной интонацией тут и не пахнет, конечно.

Удивительно, что все вокруг все видят.

Кроме Андрея.

Он, как обычно, в шорах своей непоколебимости.

И мне еще и за это обидно.

Хотя, тут вины его нет, целиком моя, конечно… Но это мозгами понимаешь. А вот сердцем…

Как он мог?

Как он мог поверить? Опять?

Как он мог так поступать со мной? Все время, боже, все время!

— Ну вот… — Петрович расстроенно бормочет, торопливо вытаскивая из кармана упаковку влажных салфеток, — ну ты что, Настюш? Прекрати… Я не скажу ему, слышишь? Не скажу. Хотя, это неправильно, конечно… Вы друг друга столько лет мучаете…

— Мы? Мы? — влетев в истерику, я не могу никак остановиться, и теперь нападаю на Петровича, найдя для себя идеальный объект для злости, — он сам! Сам все! Боже… Как я устала! Устала от него! От всего устала! Я сбежать хочу! И не могу! Не могу! Он не пускает!

— Ты сама его не пускаешь, Настюш, — Петрович вздыхает, вытирает мои щеки салфеткой, — ты его держишь столько лет…

— Я не держу! Не держу!

— Держишь. Ты не виновата в этом. Это… Ну вот так у вас все.

— Петрович… — я хлюпаю носом, понимая, что жалко сейчас выгляжу, глупо до невозможности, — он же ни разу… Ни разу мне не сказал, что… Что любит.

— А разве слова всегда правдивы? Насть?

— Так и он…

— Он не врал тебе. Он… Не ангел он, конечно. Но с тобой… Он меняется с тобой, Настя, я тебе говорил уже это. Ты спасла его. И мальчишек спасла. Просто тем, что рядом была, что приняла его, такого, поломанного, дурного, жесткого. Я его с детских лет знаю, он — как младший брат мне. Если не как сын. И я понимал всегда, что он, с его характером, его генами, херово кончит. Как отец его. Как дед. Симоновым везло на женщин. Но ни один из них не сумел удержать свое. С дедом его вообще, говорят, жуткая история случилась… Ты не в курсе, да и никто полностью не в курсе. И не надо. Про отца его ты знаешь уже. Я, честно, думал, когда мама мальчишек умерла, то все. Андрея мы потеряли. Но появилась ты. И он изменился. И, хоть опять не смог удержать, но ты, по крайней мере, жива. И все это время сдерживала его. Сама не понимая, не замечая… Сдерживала. Мальчишек его любила. Ты помнишь, как Сандр к тебе приехал? Сбежал из Лондона?

Киваю.

Помню, конечно.

Приехал.

И жил у меня, в маленькой квартире, которую я сняла после того, как из больницы выписалась.

Это случилось уже после нашего разговора с Симоновым.

Авдеев тогда как раз сбежал, каким-то образом просочившись сквозь стены, не иначе, потому что выход загораживал Андрей.

И мы остались с ним наедине.

Он не двигался с места, и я навсегда запомнила его таким: жестким, невероятно довлеющим, опасным.

Для меня опасным.

Я растерянно села на кровать, чувствуя себя странно: с одной стороны волнительно, с другой… по-прежнему опустошенно.

Мы смотрели друг на друга и словно ждали чего-то.

По крайней мере, я ждала.

И дождалась.

— Почему ты мне не сказала про Наташу?

Я как-то даже не сразу поняла, о чем он спрашивает. И зачем. Наташу? Почему про Наташу? Разве она важна сейчас?

— Тебе надо было мне сразу позвонить. Сразу, Настя.

Он сделал шаг ко мне, но остановился, заметив, как я вздрогнула и сжалась непроизвольно.

Слишком близкое его присутствие выносить было невозможно.

Симонов сунул руки в карманы брюк, как-то весь напрягся, плечи словно закаменели.

Я подумала, что, если он сейчас подойдет… Обнимет… Просто скажет, что был не прав, что ему жаль очень… Я, наверно, не смогу ему противостоять. Просто не смогу.

Но Симонов не умел быть слабым. А извинения для него — это слабость.

— Это все… — он выдохнул сквозь зубы, словно пытаясь сдержаться, — это все такое блядство… Это… Черт, Настя… Я чуть не потерял тебя…

— Не чуть… — тихо ответила я.

— Что?

— Не чуть, — повторила я громче, — ты потерял.

— Не говори ерунды, — он все же подошел близко, опустился передо мной на корточки, посмотрел снизу вверх. Но даже так — давил. Его присутствие ощущалось болезненно острым. — Прости меня. Я… Мне сказали… Я чуть с ума не сошел. Я подумал, что ты меня решила так наказать, понимаешь? За ту мутную историю с фоткой. Все сходилось, все идеально, мать его, сходилось!

— Я понимаю.

Я и в самом деле понимала.

— Прости. Я был не прав.

— Хорошо.

Симонов смотрел на меня, явно не веря тому, что услышал. Что я вот так легко его поняла и простила.

— Поверь, они все свое получили. И еще получат.

— Верю.

Вот в этом я действительно была полностью уверена.

Симонов умел мстить долго, злобно и изощренно.

— Поехали домой.

— Нет.

— Нет? Тебе надо остаться тут еще? Врач сказал, что у тебя все уже в порядке…

— Да, все в порядке. Но я не поеду больше… в тот дом.

Не смогу больше. Там слишком много… нас.

— В тот дом… Не получится, — Симонов на мгновение отвел взгляд, — он сгорел.

Вот как…

Мой дом. Тот дом, где я оставила часть себя. Сгорел.

Как-то очень много моих частичек погибает в последнее время… Исчезает бесследно.

— В квартиру поедем, — сказал Симонов.

Квартиру я тоже декорировала, и тоже… для нас. Для тех нас, которых нет.

— Нет. Я не поеду. И я развожусь с тобой, Андрей.

Вот… сказала. Не так уж и сложно?

Он вскинул на меня чернущие свои глаза, и я поняла… Сложно. Если бы до этого смотрел, то я бы и не смогла.

— Не разводишься, — сказал он.

— Развожусь.

— Настя… — Симонов снова на мгновение сжал губы, пережидая приступ ярости. — Прекрати. Я извинился. Я в самом деле… Ты не представляешь, что я пережил.

Представляю.

— Я думал… Я детей отправил, и… Настя… — он сел на кровать рядом со мной, обнял, не чувствуя, что я окаменела в его объятиях, зарылся носом в мои волосы, вдохнул глубоко, — Настя… Я чуть не сдох без тебя. Я тебя ненавидел, веришь?

Верю.

— Но я понимал, что не могу без тебя. Я все равно тебя вернул бы! Даже если бы Петрович… Я бы все равно… Потому что ты — моя. Моя. Прекрати. Я понимаю все.

Не понимаешь.

— Понимаю… Ну как мне еще извиниться? Что сделать?

Ничего. Тут уже ничего не сделаешь.

Я молчала, он держал, обнимал, уже не чувствуя меня. Не понимая, что до костей прожигает его присутствие рядом сейчас.

А, когда молчать стало невыносимо, я сказала то, что сто процентов его должно было пронять:

— Я не хочу с тобой больше быть. Мне от тебя плохо. Тошнит. Если ты не отпустишь сейчас, меня стошнит.

Симонов застыл.

Даже дышать перестал, кажется.

Словно давал мне шанс переиграть. Сказать, что я пошутила, что все это неправда.

Но я не пошутила.

И испытала облегчение, невероятное, невообразимое, когда он отпустил меня и встал.

Постоял, глядя сверху вниз и снова засунув руки в карманы.

Наверно, снова боролся с собой. Наверно, что-то сказать хотел. Или сделать.

Потом просто развернулся и вышел из палаты, хлопнув дверью.

А уже вечером до меня долетели слухи о новых его безумствах. Пьянки, драки, какое-то больное, бешеное веселье, натужное, главным критерием которого была громкость.

Ко мне больше никто не приходил.

Я выписалась из больницы, Авдеев нашел мне съемную квартиру в тихом спальном районе.

А через несколько дней ко мне приехал Сандр.

Злой, напряженный, весь остроугольный какой-то, готовый к тому, что я его выпровожу. Я молча отступила в комнату.

Также молча ответила на его объятия.

Сандр обхватил меня своими длинными руками так крепко, что запросто мог сломать. И задышал мне в макушку, словно ребенок обиженный.

А я замерла, ловя этот момент. Сандр всегда был невероятно сдержанным, серьезным. И такие минуты слабости показывали, что он, по сути своей, все еще ребенок…

— Ты как? — пробубнил он мне в макушку. Высокий стал, крепкий такой. Красивый. Девочки с ума сходили от этого сочетания яркости и холодности.

— Нормально, — улыбнулась я.

— Прости меня, я… Отец экстренно отправил, нихрена не сказал никто… Я потом, случайно чисто… Сава, хорошо, в лагере… Хочешь, поедем к нему?

— Конечно.

— У тебя поесть есть? Я прямо с самолета, не могу их еду жрать…

— Да, блинчики делала…

Уже на кухне, уплетая пятый блин, Сандр, отводя взгляд, попросил:

— Новости не смотри…

И я кивнула, решив не рассказывать ему, что уже в курсе.

Что его отец женится завтра.