Высокий мужчина, одетый в строгий костюм, появляется на периферии моего внимания очень аккуратно. Ненавязчиво, я бы сказала.

Лика как раз унесла Сашеньку переодеваться, а я сижу, глажу их собачку, очень сильно похожую на маленького волчонка, ловлю его, перевернувшегося на спину, за кругленький животик.

У волчонка уже вполне сформированные и довольно острые молочные зубки, но он, словно понимая их остроту, прихватывает меня за пальцы крайне аккуратно. Игривый такой, забавный…

Подрастет, будет Сашеньке приятель.

И охранник отличный.

Первым замечает постороннего.

Резко переворачивается со спинки на лапы, напрягается, шерсть на холке поднимается.

Я щурюсь на аккуратно подходящего ближе человека. И вздыхаю.

Симонов в своем репертуаре.

Делегируем полномочия, да?

— Добрый день, Настя.

— Добрый день, Дмитрий Петрович.

— Все хорошеешь…

— А вы все на побегушках?

Петрович хмурится едва заметно, и мне становится стыдно. Я не такая, я не умею быть холодной стервой, грубо говорить без того, чтоб потом не сожалеть об этом… И Петрович, по сути, ни в чем не виноват в сложившейся между мной и Симоновым ситуации. Наоборот, он постоянно делал и делает все, чтоб нас как-то примирить…

Конечно, не из-за человеколюбия или какого-то особенного отношения ко мне, я, хоть и бесхарактерная, но не наивная.

Просто со мной Симонов спокоен и доволен по большей части. А спокойный и довольный Симонов — это радость для его подчиненных.

Мне это еще давно, десять лет назад, именно Петрович и прояснил.

Когда пришел в палату, через два дня после нашего разговора с Андреем.

Я, на самом деле, не очень хорошо помню тот наш диалог.

Мне было плохо, я себя чувствовала максимально слабой, уязвимой, потерянной.

Преданной.

Мой мир, такой наполненный, такой светлый, внезапно и жестоко рухнул. Это так странно было, так чудовищно: еще вчера я — жена, мама, будущая мама, руководитель фирмы, человек, максимально занятой, максимально погруженный в свою реальность и не представляющий, что такого может произойти, чтоб эта реальность хотя бы трещину дала.

А буквально через несколько часов я — никто. Тряпка, выброшенная на берег. И нет у меня ни семьи, ни мужа. И ребенка нет.

И мальчики мои, которых я любила невероятно, которых воспитывала, о которых переживала… Они, по сути, тоже не мои. У меня на них даже права никакого нет! Симонов со мной разведется… И все.

И я потеряю к ним доступ полностью! Даже бороться не смогу!

Точно также, как я потеряю доступ к своей работе. Хотя про нее в то время вообще не думалось.

Авдеев, наплевав, судя по всему, на распоряжение Симонова, пытался периодически до меня дозвониться, но я просто трубку не брала.

То, что происходило в компании, было до такой степени далеким от меня, что организм не желал даже тратить свои конечные ресурсы на обдумывание рабочих моментов. Даже на выслушивание про них.

Я была невероятно пустая в то время. Оболочка, кукла говорящая, но никак не человек.

Я находилась в этой палате, где меня оставил Симонов и из которой меня почему-то никто не выгонял. Ела, что принесут. Послушно лежала с капельницами, даже не интересуясь, что же мне капают, что колют, какие дают таблетки.

Не смотрела на дверь, ничего не ожидала.

Симонов сказал, что не подпустит меня к детям. Потому ни Сандр, ни Сава тем более, не могли появиться на пороге. Они — его сыновья, они не пойдут против него. Даже ради меня. Тем более, ради меня.

Я не думала, что буду делать дальше, чем займусь.

Куклы думать не умеют.

И, когда на пороге появился бессменный помощник Андрея, Дмитрий Петрович, который еще со старшим Симоновым, Савелием Александровичем по прозвищу Алладин, работал, я не поздоровалась.

Как сидела, изучая деревья за окном, так и продолжила сидеть.

— Здравствуй, Настя.

— Здравствуйте. — Я не посмотрела на него, — мне пора?

— Куда? — удивился он.

— Не знаю… — пожала я плечами, — отсюда.

— Да нет… — Петрович прошел в комнату, взял стул, поставил напротив меня, сел, опираясь локтями на колени, сжал ладони, — как ты себя чувствуешь?

— Никак, — сказала я чистую правду, чуть сместившись на кровати, чтоб видеть деревья за окном.

— Настя… — Петрович помялся, словно слова подбирая, — расскажи, пожалуйста, в подробностях про тот день, когда ты… Когда это случилось.

Меня прежнюю резануло бы это «когда ты». Когда ты что? Сделала аборт? Убила ребенка?

Но я уже прежней никогда не стану.

И мне было совершенно плевать, почему он спрашивал, что хотел выяснить. И чем мне это поможет. Или не поможет.

Я просто открыла рот и начала рассказывать.

За окном вовсю гуляло лето, я говорила, без эмоций, без особых усилий, сама себя слушала со стороны и даже чуть-чуть удивлялась: все? Это реально все? Все события, все мои переживания, весь тот кошмар, который я пережила тогда, во время и после разговора с Наташей, уместились в несколько предложений буквально! Это просто что-то… чудовищное. Мне ведь казалось тогда, что я тонула. Бесконечность. А в реальности… Это так смешно. И глупо. И далеко-далеко…

Петрович слушал, аккуратно задавал вопросы, я отвечала.

И про переписку Наташи с Симоновым, и про ее испуганный напряженный вид, и про беременность ее.

Потом уточнял про нового врача, которого я раньше не видела тут. И про таблетку.

Я рассказывала. И снова чуть-чуть удивлялась тому, что не больно. Что никак.

Я замечала, что Петрович хмурится, сжимает кулаки, стискивает челюсти, словно не давая прорываться эмоциям.

И, сто процентов, прежняя я испытала бы в этот момент надежду. Ведь у меня появлялся вполне реальный шанс объясниться. Оказаться правой!

Но…

Я ничего не чувствовала. Мне было плевать на Наташу, на врача, на то, что Симонов поймет, что был не прав…

Все уже стало другим в тот момент. И все, что было раньше, сделалось неважным.

Мне не вернуть себя, свою жизнь, своего ребенка, своего мужа. Того, каким я его видела, каким любила. Не вернуть.

А, значит, ничего не имело значения.

Петрович, после того, как я закончила, посидел чуть-чуть, сжимая и разжимая пудовые кулаки, а потом тихо сказал:

— Настя… После того, как Сим-Сим… Андрей… Он запретил упоминать о тебе, вообще про это все говорить. Сава в детском спортивном лагере. Сандр… За границей. По делам. И, скорее всего, останется там на пару лет. Ему не дадут вернуться, его отправляли чуть ли не силой. Сим-Сим… Ты, может, знаешь, слухи ходят же…

— Нет.

— Нет? Ну… И хорошо… Короче говоря, я понимал, что тут что-то неправильно… Знаешь, вот такое чутье, ментовское, я же — бывший оперативник. Хоть и давно это было, но чуйку не денешь никуда. Потому я кое-что порыл. В обход Сим-Сима. Если бы он узнал, то мне бы… Не важно. Короче говоря, у меня появились вопросы… И сейчас ты мне на них ответила. Настя, ты меня слышишь?

— Да.

Он еще помолчал, а потом начал рассказывать про то, что у Андрея сейчас невероятно сложный период, что идет передел сфер влияния, и что много народу под вопросом из-за того, что у Андрея бизнес в гору идет. Этого не хотят, связи его с Москвой тоже не хотят, потому что тогда его холдинг поглотит тут все, и по белому, и по черному тоже. И что меня просто использовали. Андрей сейчас оборвал все деловые отношения со своими московскими партнерами, в жестком штопоре, город трясет от того, что он творит, разогнал половину сотрудников, порвал отношения с теми людьми, с кем нельзя этого делать так резко, и прочее, прочее, прочее. Что те, кто меня подставил, добились своего. Что Андрей — тоже живой человек, и он слишком на мне зациклен, слишком сильно любит, потому мое предательство настолько мощно ударило… И что мне надо понять его. И простить.

Я слушала, смотрела на улицу, на шевелящиеся от ветра зеленые листья… И ничего не чувствовала.

Даже интереса. Словно криминальную хронику рассказывали. Никогда она мне не была любопытна.

Чуть-чуть всколыхнулась, когда узнала, что мальчики сейчас заняты, что у них все хорошо. Порадовалась за них, выдохнула с облегчением, понимая, что они не стали свидетелями отцовского безумия.

А про Симонова… Я даже думать не хотела. Он во мне ничего не всколыхнул тогда. И его мучительные мучения не показались сколько-нибудь занимательными и требующими моего внимания.

— Настя… Я предоставлю все доказательства Сим-Симу, — сказал Петрович, — конечно, сейчас к нему рисковано соваться, но не в адеквате вообще… Броник надену. Главное, достучаться. Он поймет, что был не прав. Настя, тебе тоже не надо вот так… С плеча. То, что случилось… Он виноват, конечно. Виноват. Но ты же его знаешь. Он… Ну вот такой. Отец его, Савка Алладин, хуже еще был. Его вообще, после смерти матери Андрея, как вынесло, так обратно и не внесло… Если бы не это, может, и живой был бы. А так… Он не захотел жить. И все искал, искал свою пулю. А он бронебойный был, потому долго искать пришлось. И народу много положил в процессе. Понимаешь… Они такие, Симоновы. Ебнутые. Каждый. И однолюбы, по сути своей. Андрею повезло, что с тобой познакомился, потому что… Ну, ты его видела же? Как раз вы познакомились, когда он чуть по стопам Алладина не отправился. Гулял, искал себе беду по плечу… А нашел тебя. Ты спасла его, Настя. Просто спасла. И его, и мальчишек. И нас всех, — подумав, добавил он.

Я не ответила.

Наверно, он прав.

Наверно, мне надо как-то… Надо? Не надо. Ничего мне не надо. Ни-че-го.

— И когда ты вот это все… — продолжил Петрович, так и не дождавшись от меня никакой реакции, — ну, то есть, когда ему вот это все… Он же не просто так обвинил… Насть, все одно к одному сложилось! Понимаешь?

Я понимала.

Но мне было все равно.

— Я не прошу ничего, просто… Не отталкивай его, когда он придет. Не отталкивай. Пойми.

— Хорошо. Я пойму.

— Ну вот и отлично. — Петрович, решив, что получил от меня правильный ответ, поднялся, собираясь уходить, — отдыхай, Настюш. И, главное, в интернет не заходи, новости не читай… Ни прошлые, ни… будущие. Я тебе тут ребят оставлю, если что-то будет нужно, ты сразу им, хорошо?

Я не ответила. За окном дышала размеренно жизнь, которой было плевать на меня. Она просто была.

И я просто была.

Через день область сотряслась в очередной раз, но уже так, что прежние новости о бандитском переделе, войне корпораций и прочем показались всем легкой разминкой перед основной тренировкой.

Ушел в отставку и потом пропал куда-то с радаров губернатор области, проредился по самым разным причинам его чиновничий аппарат, в нашем городе сменился мэр, огромный международный концерн, активно скупавший в нашем регионе площади для строительства, резко свернул свою деятельность. Говорили, что там что-то с собственниками случилось, то ли кто-то умер, то ли кто-то пропал без вести… Эти новости мне рассказал Авдеев, сумевший таки прорваться через многочисленную охрану, которую Петрович оставил у моей палаты.

— И наш офис тоже распустили, Насть, — сказал он, грустно вздыхая, — работы нет, все замерли… Тебя очень ждем. Возвращайся.

Я не успела ничего ответить ему.

Просто посмотрела в глаза и… обняла. Он был первым человеком, к которому я почувствовала хотя бы легкое подобие эмоции.

Авдеев удивленно обнял меня в ответ, но только для того, чтоб через мгновение отпрыгнуть в сторону.

Я обернулась и столкнулась взглядом с черными глазами Симонова.

Он стоял на пороге, и лицо его было…

Бесстрастным.

Как обычно.

Словно все происходящее его нисколько не касается.

Вот только глаза мешали этому поверить.