— Ты не собиралась сохранять, да?

До этого момента мне казалось, что хуже быть не может. А нет. Может.

Хотя…

На фоне того, что уже случилось, слова Симонова — это не хуже.

Это… Просто еще один пазл.

Без него картина моей разрушающейся действительности явно была бы неполной, да?

Я смотрю, как он подходит, злой, напряженный, очень похожий на себя в прошлом, когда внешне — ледяной монстр, но стоит приглядеться… И тебе радужку расплавит от той ядерной реакции, что внутри у этого монстра.

Сейчас я вижу, как трещит ледяная скорлупа, как пытается Симонов сдержать того, кто сидит в нем. Он понимает, что, если дать ему волю, этому монстру, то все вокруг разлетится на осколки.

А ему дорого то, что вокруг.

Не я, нет!

Я — исключение.

А вот сыновья, испуганно и удивленно глядящие на меня, стоя в дверях палаты, позади отца… Они явно не должны попасть под ядовитое облако.

Я стою у окна, поднялась после того, как капельницу убрали, смотрю на зелень, заполняющую больничный сад.

И старательно раскладываю увиденное на составляющие. Листочки, цветы, травинки. Шмель летит. Вот сел на цветок, забавно там повозился. Полетел дальше.

Жужжит, наверно, громко…

Я понимаю, что происходит.

И понимаю, зачем я это делаю.

Чтоб не упасть в ситуацию с головой. С ума не сойти.

Я не думаю о том, почему это произошло. Не думаю, кто виноват и что делать дальше. Этим не вернешь ничего. Не возвратишься к себе утренней, не выбьешь из своей руки таблетку. Не вложишь в голову мысль о том, что как-то нелогично давать лекарство для повышения железа в крови прямо перед сдачей анализа на это самое железо. Не станешь умнее задним числом. Не вернешь своего малыша обратно в свой живот.

А потому…

Шмель перелетел на соседний цветок. Интересно, для него имеет значение цвет? Или они по каким-то другим параметрам выбирают, куда сесть?

Так меня и застает Симонов. За наблюдением за чужой, максимально далекой от моей, жизнью.

Я поворачиваюсь, смотрю на него, очень тонко чувствуя его внутреннее состояние. Его настрой.

И молчу.

Слов нет.

Все мои слова разбились на буквы и сейчас ничего не значат. Вообще ничего.

А вот у него есть слова.

И не то, чтоб я их ждала…

Просто… Равнодушно. Мне сейчас на все равнодушно. И на всех.

Чуть-чуть дергает, что в дверях появляются Сава и Сандр. Они слишком открытые ко мне, слишком… неравнодушные.

И я ощущаю тревогу за них.

Им не стоит смотреть на меня, такую.

Им вообще, наверно, не стоит на меня больше смотреть. Мысль эта бьет по нервным окончаниям. Остро и больно.

Я люблю их, моих неродных, но таких родных детей.

Я не хочу им причинить боль.

Любую боль.

А вот их отец, похоже, вообще про них не думает…

Хотя, нет. Думает.

Поймав мой взгляд на детях, Симонов поворачивается и рычит:

— Сандр, уведи Саву в машину.

— Но, отец…

— В машину!

В Симонове в это мгновение проглядывает ядовитый зверь, и я прямо вижу, как он изнутри царапает когтями свою ледяную тюрьму.

Мальчики это тоже видят.

И, посмотрев на меня внимательно и уловив мой подтверждающий кивок, подчиняются отцу.

Симонов закрывает дверь, разворачивается ко мне.

Руки в карманах, взгляд… Бешеный.

Я бы впечатлилась еще совсем недавно, правда. Но сейчас мне равнодушно.

После, вспоминая этот момент, я пойму, что мне было бы равнодушно, даже если бы Симонов не завалился вот так, с обвинениями и претензиями, а поддержал меня. Обнял, утешил, сказал, что он во всем разберется… Короче говоря, сделал бы то, чего ждет от своего мужчины глубоко раненая женщина.

Я просто настолько перестала быть, перестала воспринимать реальность, оберегая в себе остатки личности, что отнеслась бы к этим попыткам ровно.

Они бы меня не тронули. Меня вообще ничего не трогало тогда.

Но зато потом мне было бы легче.

Между нами не стоял бы столько лет этот ядерный распад, это ядовитое облако, разрушающее раз за разом все, что с таким трудом можно было бы построить…

Я бы, в итоге, быстрее пришла в себя, Симонов нашел бы виноватых тоже гораздо быстрее и насладился своей местью, кайфанул бы, как только может кайфануть от теплого еще мяса врага кровожадный монстр.

И мы бы жили дальше.

Конечно, наш нерожденный малыш навсегда остался бы с нами, в памяти, в моих снах, где я даю ему имя… Но мы бы нашли в себе силы надстраивать новые этажи в нашем доме.

Стали бы сильнее.

Но Симонов не сумел сдержать своего монстра.

И сжег наш дом.

С нами вместе.

— Слушай… — его голос хрипит, взгляд покрывается изморозью, — я понимаю… У баб свои загоны. Гормоны и все такое… Но сделать то, что ты сделала… Из-за левых каких-то фоток? Ты же сказала, что поверила мне? Нахуя врать, Настя? Нахуя это все???

Он так близко, трясет меня за плечи, заглядывает в глаза, словно пытаясь найти там прежнюю меня. Отыскать того человека, который был с ним, верил, поддерживал. И не находит.

Меня-то нет сейчас.

Оболочка пустая.

Наверно, надо ему сказать про Наташу, да? И про то, что меня обманули. И про врача, который не врач… Или врач?

Наверно, это важно… Хотя…

Это не вернет мне в живот малыша.

А еще, не сложит заново разрушенный мой мир.

Мир, кстати, мог удержать на своих плечах мужчина. Если бы повел себя по-другому. Но он ведет себя так, что становится понятно: в чем-то Наташа была права. Симонов меня не любит. Когда любят, не говорят то, что он сейчас говорит мне в лицо. Не обвиняют сразу, даже не попытавшись понять. Выслушать.

А, значит, любовь у него не того градуса, о котором я думала. И Симонов — не тот человек, которого я в нем видела.

Тут я сама виновата, конечно. Он не притворялся, ничего не обещал. Он не стал другим ради меня. Это я его себе в своей голове таким сделала. Ожидания всегда обманчивы.

Вот я и обманулась.

Это все до меня потом уже дошло, когда разрозненный конструктор букв начал обратно складываться сначала в слова, а потом в фразы, и я смогла анализировать, размышлять… Думать смогла.

А в тот момент…

Я просто слушала его, терпела жесткие пальцы на своих плечах, впитывала его разрушающую ярость.

Симонов был уверен, что я ему так изощренно отомстила. Что я не поверила истории про дочь партнера, про то, что не было измен, и хладнокровно решилась на прерывание.

Что тут сказать?

Все факты были против меня.

Подписанные документы, записи с видеокамер, где я захожу в кабинет, разговариваю с врачом… Сама пью таблетку…

Мое спокойное отстраненное лицо.

Он мне показывал это.

Потом, гораздо, гораздо позже! Когда всем уже отомстил и еще на что-то рассчитывал между нами.

И я согласилась: ничего не указывало на то, что я чего-то не знала. Что я — жертва.

Так что он был в своем праве, когда обвинял. Когда рычал на меня так страшно и жестоко.

Наверно, даже если бы я смогла хоть как-то оправдаться, то это выглядело бы жалко? А Симонов, по роду своей деятельности, настолько привык видеть вокруг тварей и настолько был в шоке, что я тоже оказалась именно такой, тварюшкой, гормональной и мстительной, что вряд ли бы мои оправдания услышал.

Хорошо, что я не оправдывалась.

Симонов, высказавшись, замолкает, смотрит на меня, и брови его, нахмуренные, с болезненным изломом. Словно ждет… Чего-то. Может, и правда надо было как-то пытаться себя защитить? Но уже поздно.

— Знаешь… — не разглядев того, чего хотел, он все же не отпускает меня, наоборот, пальцы становятся крючьями, до боли впиваются в плечи, а в глаза наплывает лихорадочное безумие, — знаешь, я охуенно разочарован! Просто… Блять, просто безмерно! Но, несмотря на это все… Я не отпущу тебя. Поняла, сучка? Не отпущу. Ты поедешь со мной, будешь вести себя, как прежде. С детьми тоже. По крайней мере, пока они не уедут учиться. Потому что больше я тебя к ним так близко не подпущу. Они ничего не узнают. Я никому вообще не скажу о том, что случилось. Но не ради тебя. Ради них. Они не должны знать, что могли бы получить брата еще. Или сестру. И не должны знать, насколько ты ревнивая недалекая дура. А потом, когда они уедут, я тебе сделаю еще ребенка. И ты его родишь, поняла? Поняла меня? Я тебя нихуя не отпускаю! Нихуя!

Слова его до меня доходят с трудом.

Но, как ни странно, доходят.

Во всей их мерзкой сути.

И неожиданно получается заговорить.

Правда, совсем не те слова, которые надо было бы сказать, я выдаю.

— А я тебя отпускаю, Симонов. Отпускаю, — равнодушно смотрю в его чуть расширившиеся зрачки. Он явно не ожидал такое услышать. Хотел мольбы, может? Или хоть каких-то оправданий той жестокости, что, по его мнению, я сделала. Но у меня другой текст. — Забирай детей, уезжай. И больше на моем пути не появляйся. Ты можешь меня… забрать. Но только жить я не буду. И ты не заставишь. Так что, если не хочешь убивать, иди с богом. Тебе будет несложно найти себе другую няньку.

— Ты… Ты… — у него пропадают слова, а пальцы сжимаются, словно он разорвать меня хочет.

Но я уже не реагирую.

Просто вишу в его руках, не пытаясь вырваться, не сопротивляясь.

Мне равнодушно на него смотреть, слушать его.

Даже не сразу понимаю, что лечу, падаю на кровать спиной.

Симонов отшвыривает меня, словно ненужную тряпку, и выходит за порог палаты, громко хлопая дверью.

А я, поймав выбитое рывком дыхание, встаю и иду к окну.

Там шмель, наверно, уже по второму кругу куст облетает.

И как он, все же, выбирает, на какой цветок садиться?

Почему-то мне это кажется важным узнать.