— Ты меня почему-то не слушаешь, Настя.

С этими словами Симонов легко поднял меня со стула и усадил на стол. Практически на то же самое место, где до этого сидела, в самом начале встречи!

Похоже, у него было определенное видение нашего разговора сегодня, а я его своим поведением поломала.

И вот теперь он возвращал заводские настройки.

—Я? — я была удивлена его действиями, смущена тем, как он себя вел… и, внезапно, хотя вообще не внезапно, блин! — возбуждена.

Он меня, словно куклу, вытащил из-за стола, посадил на стол, упер ладони по обе стороны от бедер, короче говоря, вел себя, как с вещью, то есть, как обычно! А я завелась!

Ну не дура ли?

— Ты, — его темные глаза были прямо напротив моих, и в них столько всего намешалось! И гнев, и ярость, и боль какая-то затаенная, та самая, которая поразила глупую Настю еще в самую первую нашу встречу.

Но анализировать и раскладывать на составляющие оттенки его эмоций я не могла. Свои эмоции целиком захватили.

И заставили с трудом продираться через розовую вату в глупой моей башке, чтоб хоть как-то связно отвечать на его слова.

Сам Симонов, конечно же, самообладания вообще не терял и отлично понимал, что и зачем делает.

— Я тебе уже давно все сказал, давно. Еще в доме, чуть ли не в самую нашу первую м-м-м… беседу.

Он усмехнулся порочно, явно вспомнив, как мы славно тогда «побеседовали». Практически до потери моей девственности добеседовались!

— Ты… Ты сказал, что меня… хочешь… — о, мой бог… Как тяжело! Отвечать, думать даже, когда он так близко! И все ближе и ближе!

Я непроизвольно отклонилась назад, движимая скорее инстинктом самосохранения, чем разумом.

И Симонов тут же с готовностью подался вперед.

— Помнишь, значит, — с удовлетворением кивнул он, — и что тебе тогда непонятно? К чему эти бессмысленные вопросы?

— Они не бессмысленные… — пробормотала я, словно загипнотизированная, отклоняясь все дальше и дальше, но взгляда от его глаз не отрывая. На такой виток сопротивления моих сил уже не хватало. — Это просто… Просто секс…

— М-м-м… Просто секс, значит? — Симонов не разозлился, а рассмеялся, неожиданно сократил расстояние между нами и потерся носом о мой висок, — какие у нас вчерашние девственницы… раскованные и свободные…

— Блин, да я не про это же! — возмутилась я, взволнованно сглатывая и дурея от его запаха. С ума сводит… — Я про…

— Да я понимаю, про что ты, — перебил он меня, — просто… Черт, прости меня, Настюш, я как-то упустил из виду, что ты — правильная девочка. И что тебе нужна определенность. На словах. Действий недостаточно.

— Эм-м-м…

Ну, так-то да, он был прав.

И как-то очень просто и легко раскусил меня, мои эмоции, мои сомнения, миллион вопросов, крутящихся в мозгах, свел к одному, самому значимому… Вот как он так умудрялся?

— Хорошо, — выдохнул он.

И резко придвинул меня к себе, снова занимая позицию между ног! Дернул футболку за ворот так, что она треснула.

И только по этому треску, по резкости этой я, наконец, поняла, что Симонов все это время сдерживался. Чудовищно сдерживался!

А теперь — перестал!

— Аа-а-а… — попыталась я выразить свое отношение к происходящему, неправильное совершенно!

Но Симонов быстро переменил позицию, сдернув меня на пол и развернув к себе спиной.

Это что еще такое?

Э-это что сейчас будет?

А вот то самое и будет, глупая Настя, ради чего властные мужчины и запираются в кабинетах с тупыми девушками…

И тебе бы по этому поводу возмутиться и оскорбиться, а не помокреть так предательски!

— Руки перед собой, — скомандовал Симонов тихо мне на ухо. Тихо, но очень жестко.

И я подчинилась, смирившись, что мы опять не поговорим.

Но я ошиблась.

Мы говорили.

Верней, Симонов говорил. И трахал меня.

Одно другому у него вообще не мешало и никак не противоречило.

— Ты, Настя, моя женщина, — он сдернул джинсы, властно уложил меня на столешницу и зафиксировал по пояснице, — лежать.

— Аа-а-а…

— Потом скажешь. Ноги раздвинь, прогнись сильней. Вот та-а-ак… Моя женщина. Моя женщина всегда будет под моей полной защитой. Это же логично. Так?

Он шлепнул меня по голой заднице.

Звук получился звонким, а мой вскрик — полным пораженческих настроений.

— Так. Согласна, значит. Отлично. Дыши, Настя.

Я послушно дышала, чувствуя каждый сантиметр его члена в себе. Каждый. В такой позе все было невероятно остро и даже болезненно. Но мне мазохистски нравилось. До слез из глаз. В буквальном смысле.

— Ох…рененно. Вот так… Держись, Настя.

И я держалась.

Всхлипывая от каждого жесткого толчка, от каждого движения в себе. Всхлипывая, вздрагивая, сжимаясь сладко до длинных волнующих спазмов.

— Моя… женщина… достойна… самого… лучшего. Тряпок. Цацек. Работы. Машины. Жилья. Это — базовые настройки, Настя. Слышишь меня? Отвечай!

О-о-о…

— Да-а-а…

— Умница. Еще раз так простони. Мне нравится. Да-а-а… От моей женщины я хочу всего, Настя. Внимания. Понимания. Детей. Всего. Ее всю хочу. И возьму. Взял. Понимаешь?

— Да-а-а…

— И ты явно согласна была на это, когда разрешила мне взять себя в первый раз, так? Так?

— Та-а-ак…

У меня от нарастающей амплитуды движений буквально искры из глаз летели! А Симонов неумолимо двигался, жестко вколачивая меня в стол так, что тот скрипел на весь кабинет и дергался.

— Я думал, что ты это все. Понимаешь. А ты. Не. Понимаешь?

— О-о-о…

— Не слышу, Настя. Говори!

Звонкий шлепок по заднице заставил вынырнуть из нарастающего кайфа, в который меня погружал Симонов своими действиями.

— Да-а-а…

О чем он, вообще?

— Отлично. Кончай, Настя.

И я кончила. Как послушная девочка.

И на колени потом встала. И член его в рот взяла. И проглотила все до капли.

Короче говоря, все сделала, как он хотел.

Знала ли я, предполагала ли такое развитие событий, когда шла сюда, ругаться с ним?

Нет, конечно!

Если бы знала, не пошла бы?

Еще чего! Пошла бы обязательно!

— Мне от тебя нужно все, Настя, пойми, — сказал Симонов потом, когда поднял меня с пола, обнял, усадил себе на колени, баюкая словно ребенка, — все. И дети тоже. Но тогда, когда ты захочешь. Просто я думал, что ты их тоже хочешь.

— Я хочу, — вздохнула я, потираясь носом о его рубашку. Даже не разделся ведь, гад… А с меня футболку содрал, джинсы порвал… Как я пойду теперь отсюда? С какими глазами вообще буду выходить? Ведь секретарша слышала… — Но не сразу. Я хочу работать. Хочу что-то сделать свое… А ты… Холопова поломал.

— Он сам поломался, Настя, — руки Симонова чуть сильнее сжались на моей талии, — когда посмел что-то про тебя говорить. Это же логично.

— Но его фирма…

— Пока ты не сможешь там управлять, если ты об этом. Я же не идиот, чтоб сажать на руководящую позицию неопытную студентку. Даже если она — моя женщина.

— Слава богу… — выдохнула я с облегчением, — а то я испугалась…

— Ты — смешная. И странная. Любая другая ухватилась бы. И повеселилась там на костях своих обидчиков.

— Ну… Наверно, я просто не карьеристка… И не умею мстить…

— Научишься.

— Вряд ли.

Потом, через пару лет после нашего расставания, Симонов скажет с горечью:

— Ты научилась мстить, Настя. А говорила, что «вряд ли».

А я не отвечу банальностью про хороших учителей.

Просто развернусь и уйду, чтоб он не понял, что я так ничему и не научилась…

Но это будет много позже.

А в тот момент, сидя голой на коленях Симонова в его кабинете, после грязного сногсшибательного секса, к которому он меня поразительно быстро приучил, я была абсолютно счастлива. Потому что мне казалось, что я получила ответы на свои вопросы.

И, вишенкой на торте, искрой кайфа, прозвучали его слова:

— Если пока не хочешь от меня детей, Настя, то сделай мне дом.

— Дом? — рассмеялась я.

— Да. Дом от тебя хочу.

Я смеялась и смеялась, и так легко мне было, так сладко в тот день!

И я ему сделала дом, такой, какой хотел он. Какой хотели все они, Симоновы, которых стало так много в моей жизни.

Они окружили меня собой, заслонили весь мир, заменили мне этот мир.

А через два года я подумала, что этому миру явно не помешает еще один Симонов…

Вот только планы мои остались там, в том солнечном развратном дне, где глупая Настя была так безоблачно, безобразно счастлива.