Вопрос меня удивил.

Как зачем?

Может, затем, что мне двадцать лет? И что я не замужем? И что детей хочу, но не прямо в ближайшее время?

Что у меня перед глазами опыт родителей, и он не сказать, чтоб вдохновляющий…

Да много всего, наверно, можно сказать…

Но у меня не получилось вот так, сходу сформулировать все эти, без сомнения, здравые мысли.

Удивительное дело: в офисе, с Холоповым, с Авдеевым, я была очень даже находчивая и разговорчивая.

А вот сейчас, наедине с Симоновым, словно язык отнялся.

Симонов смотрел, явно ожидая, что я что-то путное скажу, и взглядом своим давил.

Это неожиданно привело в чувство.

Какого черта, в конце концов?

— Для предохранения, — собрав себя в кулак, ответила я очевидную вещь.

— Предохранения… — повторил он за мной задумчиво, — то есть, ты хочешь предохраняться от… моих детей?

Боже… Если он так давит на переговорах, то не удивительно, что у него столько врагов.

Это же ужас, летящий на крыльях ночи!

С ним невозможно разговаривать и при этом сохранить психику!

Хотя, непонятно, чего я ждала.

Это же Симонов. Он во всем был таким.

— Хочу, — кивнула я.

В глазах Симонова мелькнули на мгновение невероятно жесткие огни, и у меня мороз по коже пошел.

Но взгляд я не опустила.

Наверно, побледнела, не знаю… Но держалась изо всех сил.

— Почему?

Сегодня день давящих очевидных вопросов.

— Потому что я еще не готова к детям.

И таких же очевидных ответов.

Симонов помолчал, снова посмотрел в экран телефона, потом — на меня.

— Сколько тебе надо времени, чтоб стать готовой?

Ох. Ты ж. Блин.

Ну… Хорошо…

Когда я ехала сюда, то не была настроена на долгий и настолько серьезный разговор. Я хотела лишь выговорить все свои обиды, претензии, на эмоциях, на том нерве, который поймала еще в офисе, общаясь с милыми коллегами.

Но Симонов, как обычно, все переиграл так, как надо ему.

Ну, пусть.

— Хорошо, — кивнула я, садясь поудобней. Не факт, что разговор будет долгим, кстати. Если Симонову не понравится то, что он услышит, а ему уже не нравится, то я, возможно, вылечу отсюда пробкой от шампанского. И с тем же звуком, блин. Но перед этим я сделаю все, чтоб меня услышали. И поняли.

Сейчас, вспоминая наш решительный серьезный разговор, первый в череде таких же «решительных и серьезных», я поражаюсь той дерзкой девочке, уверенной в том, что она сможет противостоять настолько серьезному хищнику.

Наверно, столкни меня жизнь с Симоновым чуть позже, уже когда я нахлебалась вдоволь опыта, понимания этого мира и своего места в нем, то я бы не смогла с ним вот так, на равных, разговаривать. Вероятней всего, я бы просто прогнулась, испугавшись его, жесткого, властного зверя, ледяного дракона, умеющего одним взглядом к земле прижимать. Я бы, основываясь на собственном опыте, поняла, насколько опасно такого злить, насколько важно сделать так, чтоб он мимо прошел, не покалечив тебя серьезно, или, если обратил свое разрушительное внимание, то хотя бы без фатальных для жизни последствий.

Но это понимание ситуации, верное ее оценивание, приходит с опытом.

А тогда я, молодая, дерзкая, только что победившая в себе мямлю и неженку, сразившаяся с мелкими хищниками на работе и вышедшая победителем из этих локальных боев, просто неверно понимала то, что происходит.

И совсем не понимала того, кто сидел перед ней, прикидываясь обычным человеком.

Я посмотрела в темные хищные глаза и решительно сказала:

— Я не могу сказать, сколько мне надо времени, потому что я не получила от тебя вообще никакой информации. — Я помолчала, надеясь, что Симонов задаст вопрос, но он молчал, только бровь чуть дернулась. И я продолжила, решив, что это — хороший знак. — Мы… Ты, может, не понимаешь, как это все выглядит с моей стороны? Я объясню. Ты меня нанял… Работать, да. Я не понимаю причин, по которым ты выбрал неопытного дизайнера на такой серьезный объект, но думаю, что тут явно дело не в моей… квалификации…

Голос просел, но сказать вслух то, что реально себе надумала о причинах его выбора, я так и не смогла. Слишком это… Самонадеянно с моей стороны, да и как-то обидно. Наверно. Должно быть. На самом деле, мне не было обидно, если честно, но это я потом поняла. Через много лет. А тогда я не могла вот так, по полочкам, разложить все свои эмоции. Потому и вываливала их скопом на Симонова.

Он-то сто процентов разберется.

— Я не думала… То есть, я вообще не хотела… Боже… — я сбилась все же, покраснела, но Симонов не сделал ни одного движения навстречу, предоставляя мне возможность справляться с собой. И я справилась. — Короче говоря, я понимаю, почему ты меня потом… Спрятал вместе со своими детьми. Это логично.

Тут Симонов опять дернул бровью, но я предпочла не реагировать и не думать о том, по какому поводу это дерганье.

— То, что произошло потом между нами… — мне было крайне сложно говорить про это, но, раз он не считал нужным… Я-то считала. — Это… Я не знаю, что думать про это. Но это же не повод, чтоб… Да?

Тут я потеряла чуть-чуть бдительность, может, моргнула длинно или еще что, но появление Симонова возле моего стула оказалось огромным сюрпризом.

Как и его дальнейшие действия.