— А ты чего тут забыла?

Я бы подумала, что Авдеев, как обычно, издевается, но выглядел он реально удивленным.

Увидел меня, проходящую по опенспейсу к своему столу, и глаза чуть из-за оправы модных очков не вылезли от шока.

— И тебе доброе утро, — я решила быть вежливой.

Прошла мимо его стола к своему, осмотрела его девственную пустоту. Пустоту абсолютную, то есть моего рабочего ноута не было видно, как и некоторых личных вещей, обычно оставляемых на рабочем месте. Складывалось ощущение, что меня просто стерли из этой реальности за несколько дней отсутствия.

— А что такое? — я повернулась к молчаливо наблюдающему за моими действиями Авдееву, — где мои вещи?

— Эм-м-м… Наверно, сложили в коробку какую-нибудь и в подсобку унесли…

— Почему?

Вопрос я задала на всякий случай, хотя уже понимала, что случилось.

Меня таки уволили.

Понятно, что иного ожидать не приходилось: на рабочем месте меня не было неделю. Пропала без звонка, без предупреждения.

Симонов что-то говорил о том, что решит этот вопрос, в самом начале еще говорил… И потом, когда мы пять дней провели в том домике, тоже что-то такое было… Но, вероятно, вопрос не решился, раз меня уволили все-таки.

Обидно. Тем более, что моей-то вины тут не было!

Когда все закончилось, и мне позволили вернуться в мою реальность, признав мир вокруг более-менее безопасным, я решила в первую очередь выйти на работу и сгонять потом в универ.

И сделать это лично, потому что звонить после пропажи со всех радаров… Как-то не то.

Да и в жизнь мою меня отпустили очень даже… опосредованно. Проще говоря, домой, в свою комнату в квартире тетки, я так и не попала.

Прошлой ночью Симонов, как обычно, злой и напряженный, приехал в дом уже после того, как дети уснули, утащил меня в спальню, там долго отводил душу, сладко валяя меня по кровати и доводя до полной отключки мозга, а потом, уже под утро, соизволил выдать информацию, что я могу заняться работой. Если есть желание.

Я ошалела, но не настолько, чтоб не попытаться задать уточняющие вопросы.

За неделю плотного общения с этим мужчиной я уже успела выяснить, что спрашивать надо конкретно и подробно. Он не будет врать. Но и лишнего не скажет.

Всю эту неделю у моей жизни был один и тот же сценарий, один и тот же день сурка.

В светлое время суток — нянька для сыновей Симонова. В темное время суток — его постельная игрушка.

Иногда я задумывалась о том, почему с таким спокойствием и легкостью даже приняла это положение вещей?

Как вообще у меня мозг так быстро повернулся?

Наверно, тут комплекс мероприятий случился: сама ситуация, опасная, жесткая, травмирующая не только меня, но и мальчиков. И я изо всех сил прятала свои эмоции днем, при общении с ними, пытаясь переключиться на позитив. Они и без того настрадались, зачем их дополнительно грузить?

Мы проводили дни легко, играя, читая, общаясь, занимаясь всеми теми отвлекающими и отнимающими много времени делами, которые знакомы прекрасно каждой женщине, постоянно сидящей в доме с детьми. Сава, несмотря на то, что был совершенно чудным малышом, невероятно обаятельным, веселым, спокойным и не капризным, все же имел все милые возрастные особенности, характерные трехлеткам.

Три года — это сложный период в жизни человека. Я такое переживала со своими братом и сестренкой, потому понимала, что к чему. Ребенок в любом возрасте требует всего времени, что дают ему родители. И даже больше. Так что Сава мое внимание держал прочно.

Сандр, хоть и оттаял чуть-чуть, и мы отлично общались и разговаривали, по-прежнему был шкатулкой с массой секретов. И я его тоже боялась оставлять надолго и была уверена, что случившееся не прошло для него бесследно.

Не робот же он, в конце концов! Явно переживал, явно думал о чем-то!

И я разговаривала, отвлекала, привлекала к домашней работе, которой, судя по всему, прошлые няньки его не утруждали.

И Сандр, явно в шоке от моей бесцеремонности, даже особо не сопротивлялся: мыл полы, загружал посудомойку, пыль протирал. И готовил. Это, кстати, он с огромным удовольствием делал.

А в редкие свободные часы учил меня играть в компьютерные игры. Для меня это была новая тема, раньше как-то не увлекалась, а тут прямо интересно было. И весело.

Дни пролетали быстро и незаметно.

А по вечерам приходил их отец.

И полностью занимал ночи.

Наверно, у меня просто мозг как-то избирательно стал работать, потому что я воспринимала все… легко. И ждала появления своего мрачного неразговорчивого работодателя. Даже в мыслях я тогда не называла его своим мужчиной.

Мой статус в его жизни был настолько неопределенным, что я сама себе боялась что-то надумывать.

Просто понимала, что то, что происходит — временное явление.

И надо… Надо поймать как можно больше.

Симонов, наверно, что-то думал по этому поводу, но разговаривать нам было некогда. У меня складывалось ощущение, что он буквально силой вырывает у себя время для того, чтоб к нам приехать.

Пообщаться с детьми: потискать Саву, уложить его спать. Переброситься парой слов с Сандром перед сном.

Многозначительно кивнуть мне на дверь спальни, когда дети улягутся.

И вцепиться в меня всем, чем только можно, стоило защелкнуть замки.

Боже, да я даже выдохнуть не успевала!

Только растерянно пыталась обнимать, отвечать на жадные грубые поцелуи, чуть-чуть смягчать жестокого мужчину, явно не умеющего выражать свои эмоции иным способом.

У нас была серьезная разница в возрасте, но в те моменты я себе казалась взрослее…

Симонов уходил рано утром, после нескольких часов сна, во время которого он беспокойно ворочался, иногда что-то неразборчиво рычал сквозь стиснутые зубы, матерился.

И все, что я могла в такие моменты, только обнимать, гладить, пытаться успокоить. Пожалеть…

Мне было жаль его, такого сильного, жесткого, неприкаянного… Одинокого.

Жаль его мальчишек, чудесных, но бесприютных.

Мне хотелось всем им, всем Симоновым, дать хоть чуть-чуть тепла. Не заменить ту, что покинула их так рано, оставив в этом мире сиротами, а просто смягчить. Просто пожалеть, по-женски, мягко, тихо.

Я ни на что не рассчитывала, в самом деле, ни на что. Я просто… Просто жалела. Просто любила.

Вот такая беспросветная глупость случилась в моей жизни.

Этим утром Симонов, для разнообразия, не свинтивший по делам с рассветом, заявил, что все кончено, и мы можем возвращаться.

Мы…

Я не успела задать вопрос, конкретизировать это «мы».

Симонов покосился на спокойно кивнувшего в ответ на его слова Сандра и продолжил:

— Настя, тебе что-то нужно из вещей?

— Эм-м-м… — я как-то растерялась даже. — Ну… Вообще-то, у меня тут, кроме нескольких домашних, и нет ничего… Так что мне надо домой. И в целом, если все уже закончилось, то на работу. И на учебу.

— Хорошо, — кивнул Симонов спокойно, — сначала на квартиру, решить вопрос с нянькой для Савы, потом Сандр в школу и на тренировку, как обычно. А ты, — тут он посмотрел на меня, — возьми водителя. Он тебя повозит везде.

— Но мне не надо… Раз так хорошо все, то я домой? — я не смогла сдержать вопросительной интонации. И дрожания в голосе.

Вот все и закончилось? Да? Что он будет делать дальше? Что между нами будет?

— Домой, — опять кивнул Симонов, — к нам. Вещи купишь, какие надо, остальное привезешь потом.

— Но…

Мы не поговорили! Не обсудили! Он мне ничего не сказал даже…

Наверно, в моем взгляде столько вопросов и шока было, что Симонов понял свою ошибку.

— Так… Сандр, возьми Саву, погуляйте на улице.

Сандр без звука подхватил брата и ушел на улицу, плотно закрыв дверь за собой.

Симонов плавно поднялся и подошел ко мне. Развернул на барном стуле к себе лицом, упер ладони по обе стороны от меня, фиксируя для разговора.

Он привычно давил массой, своей жесткой аурой, отсутствием дистанции. И взглядом. Внимательным таким.

— Настя, — после паузы, начал он, — по твоему лицу я понял, что ты кое-чего не понимаешь.

Я кивнула.

Не понимаю, да.

— Ты думаешь, что ты поедешь к себе… Будешь вести прежнюю жизнь… После того, что было?

Я снова кивнула. Болванчик, блин, деревянный. С пустой головой.

У него такие глаза были… И улыбка эта дьявольская просто. Я с легким шоком осознала, что завелась. Что тело мое за эти дни привыкло реагировать на его близость очень даже однозначно…

— Настя… Не разочаровывай меня… Ты же умная девочка. И должна понять… — он помолчал, медленно изучая меня тяжелым своим взглядом. А затем приблизил лицо к моему и выдохнул в губы, — я никогда не отпускаю того, что принадлежит мне.

— Но я… — откуда у меня тогда силы взялись разговаривать, понятия не имею, загадка до сих пор! — Я тебе не принадлежу…

Симонов усмехнулся моей глупости.

— Ты ошибаешься, Настя.

После этого он меня поцеловал, словно клеймо принадлежности ставя.

И я задохнулась от жадности и того дикого, собственнического накала, который сквозил в его действиях.

Задохнулась… и поплыла.

Все же, я успела за эти дни влюбиться в него.

У меня не было возможности уйти от этого чувства. Не было ни одного шанса.

А Симонов… Он всегда умел забирать то, что считал своим.

Мне бы еще тогда понять, к чему это все приведет…

Но…

Мои двадцать глупых лет, наивность, романтичность, пусть я ее и не признавала никогда за собой, но что было, то было… Весь этот дурацкий коктейль, помноженный на сокрушительную мужскую привлекательность Симонова, брутальность, остро замешанную с одиночеством и болючим прошлым, мощно ударил в голову, отключая полностью инстинкт самосохранения.

Я пропала в тот момент, когда просто позволила Симонову считать себя своей. Когда не стала сопротивляться его напору.

Когда влюбилась в него, как дикая дурная кошка, забыв обо всем мире.

Будь я чуть умнее, холоднее, расчетливей… Не было бы так больно потом.