— В целом, никаких серьезных проблем я не вижу, — врач просматривает результаты моих анализов, кивает с удовлетворением на лице, — низковат гемоглобин, конечно… Надо лучше питаться, специальная диета… И я бы все же понаблюдал в условиях стационара…

— Ей все дома обеспечат, — говорит Симонов, — напиши, что надо.

— Я не хочу дома, — пытаюсь вмешаться я, — лучше в стационаре.

От Симонова подальше, да.

Врач поднимает на меня взгляд, потом переводит на Симонова.

— Она немного устала, — этот гад даже тон не меняет, все такой же ровный! Равнодушный. — Рецепт жду.

Он подхватывает меня под локоть, аккуратно, но так, что фиг вырвешься, и выводит из кабинета врача.

— Подождите, — прихожу в себя я, пытаясь тормозить пятками и поймать взгляд врача, — я не хочу… Ай!

Симонов легко подхватывает меня на руки, несет по коридору частной клиники, никак не реагируя на мои возмущения.

А я возмущаюсь изо всех сил!

Правда, силы эти быстро заканчиваются.

— Боже… Как я устала… — выдыхаю я, утомленно закрывая глаза.

— Сейчас отдохнешь, — обещает Симонов.

— Да я от тебя устала, Симонов, — шепчу я, прижимаясь щекой к его жесткой, надежной груди. Ну не могу контролировать сейчас это. Не могу! Весь ужас пережитого наваливается, губы едва шевелятся, каждое слово — через огромные усилия, — устала. От тебя.

— Это пройдет, Настюш, — отвечает он, — можно подумать, в первый раз.

Не в первый…

Я даже не могу сосчитать, сколько их было, этих разов.

Сколько было наших расставаний, окончательных, бесповоротных.

Последних.

Я уходила.

Он не отпускал.

Убегала.

Догонял.

Проклинала.

Соглашался.

Но с дороги не уходил.

Карма моя… За что только, не понимаю…

— Поспи, — говорит он мне, снова усаживая в машину поудобней. — Все пройдет.

Не пройдет.

Это мы уже проходили.

Но я не сопротивляюсь.

Если подумать, я никогда не могла ему нормально оказывать сопротивление. Ни одно наше противостояние не закончилось моей победой. Только поражением… Не капитуляцией, но проигрышем битвы.

Удивительно, как при такой слабости постоянной я все еще не сижу, привязанная у него в доме к какой-нибудь батарее?

Хотя… Вероятно, в этот раз так все и будет.

Раньше он хотя бы меня слышал. И реагировал на мои возражения.

А сегодня просто утащил к себе, как добычу.

Это должно пугать, но у меня нет сил уже на эмоции. В сон проваливаюсь резко, кажется, сразу, как только Симонов усаживается рядом, обнимает меня, и машина снова трогается.

Я погружаюсь в привычное мне состояние спокойствия, которое всегда испытывала только рядом с ним. Парадокс, да. Но сочетание его рук, взгляда, запаха — убойный релаксант. Когда он рядом, ничего не страшно. Вот такое безумное ощущение правильности жизни…

Ложное, конечно.

Симонов, как и любой высший хищник, идеально умеет в маскировку. Жертву заманивает профессионально. Усыпляет, успокаивает, ласкает, приучает к себе…

И потом убивает.

Не хочу вспоминать, как он меня убил…

Я всего лишь одна из многих, хоть он и говорит, что все не так. Но умение врать так, что веришь, или вообще ничего не врать, а просто грамотно молчать, тоже входит в базовые умения высших хищников.

Мне снится наша первая ночь.

Она часто снится, особенно, после каких-либо потрясений, словно подсознание пытается меня вылечить и возвращает в то беззаботное время, когда я была беспросветно влюблена в человека, которого, как мне думалось, понимала, которому верила. Жалела, переживала за него.

Любила.

Мне хорошо было с ним той ночью.

Сладко.

И спокойно.

Впервые испытала то самое чувство, которое потом стало моим постоянным спутником, когда Симонов оказывался рядом. И даже после, когда уже знала его с тех сторон, что не позволяют двояко трактовать поведение, хоть какие-то иллюзии испытывать, все равно чувство это никуда не девалось.

Ощущение правильности жизни.

Того, что я — на своем месте. Рядом с ним.

Той ночью, после первого шока, я вырубилась, измученная пережитым, окутанная горячими руками моего первого любовника, одурманенная его запахом и вкусом. На своем месте, да.

А проснулась среди ночи от того, что меня целуют.

Он придержал, чтоб не дернулась случайно, понял, что проснулась… И навалился всем телом опять.

В этот раз молча.

Не спрашивая, не уточняя ничего. Время уточнений прошло, да.

Симонов целовал меня, глубоко, неторопливо, словно смакуя вкусное, пикантное блюдо, изучая его оттенки и полутона.

Я только и могла, что позволять. Подчиняться его напору.

В полусне, мягкая, растерянная, я даже не сразу поняла, что это все в реальности происходило.

И только резкая боль привела в чувство.

Ахнув, я выгнулась, машинально обхватила Симонова ногами, царапнула по горячей голой груди.

Второй мой раз был куда болезненнее первого!

Жгучее, острое в своей жесткости ощущение его члена, большого и огненного внутри, поглотило, словно в горячую печь утащило!

Я не стонала даже, только дышала хрипло, с всхлипами в ответ на каждый медленный, мучительно медленный толчок.

И казалось, что меня несут в огненную бездну, топят в ней, погружают с головой, мерно и неотвратимо.

Мой первый мужчина был безжалостным.

Тяжелым, горячим, каменным…

Напряженно двигался, скользил жесткими руками по бедрам, сжимал талию, грудь, ловил подбородок, стискивал властно, не позволяя отклониться, жадно вылизывал шею и скулы, прикусывал, тихо, возбужденно рыча что-то повелительное.

И я, распластанная под ним, ошеломленно принимала все: движения, ласки, поцелуи, укусы, слова… Все принимала. И поглощала.

И, вероятно, каким-то образом переплавляла это в себе, выводя правильный телесный ответ.

Тоже целуя, лаская, царапая, кусая даже…

Я не знаю, откуда это во мне тогда взялось, может, просто организм пытался так защититься, найти какую-то свою реальность, правильность в происходящем.

И находил.

А мой любовник отлично чувствовал этот ответ, ловил его и усиливал многократно.

Я не помню, чем закончилась та безумная наша схватка: он победил? Или я все же? Наверно, я, потому что сладкие мучительные судороги, словно удары тока, прошили насквозь, смешав воедино наслаждение и боль.

Это я помню.

А еще помню тихое довольное рычание зверя, терзающего меня в ту ночь.

Оно мне тоже часто снилось. Потом.

Когда я нашла в себе силы сбежать из его клетки.

Открываю глаза и смотрю в белый потолок. Незнакомый…

Поворачиваю голову.

Окно.

За ним — яркий утренний свет. Зелень. Простор.

— Где я? — выдыхаю тихо, даже не ожидая ответа, просто для себя.

Но ответ получаю:

— Дома.

Симонов сидит рядом с окном, в кресле, в привычной для себя полутени, которую создает блэкаут штора. Полуголый. В небольшой бороде — седина искрами.

И взгляд — светлый, ледяной.

Интересно, давно сидит?

Хотя, нет.

Не интересно.

— Это не мой дом, — упрямо шепчу я, подтягиваясь на кровати, садясь удобней, насколько это вообще актуально в моем положении.

— Это мой дом, — отвечает он, — и твой значит.

— Тот самый, что декорировала твоя последняя жена?

Симонов щурится, и я понимаю, что угадала.

Что у него, этого невыносимого гада, хватило совести и мозгов привезти меня в семейное гнездо, которое украшала другая самочка.

В этом весь Симонов.

Все понимает, все знает.

Но в мелочах прокалывается.

Не чувствует их просто.

Или считает несущественными.

— Ты переделаешь на свой вкус, — говорит он.

Боже… Невыносимый…

— Нет, спасибо. Я уже декорировала тебе дом. Ты его сжег. Другого дома не будет.