В общем, выдавили из семьи прекрасное, но, как посчитали старейшины, смертоносное инородное тело Джаны. Катя продолжала исправно махать над мамой руками, но никаких видимых сдвигов заметно не было, да и настроение ее совсем не улучшалось. Вскоре с Алениной руки сняли железную клетку, посадили в кресло-каталку, и жизнь вроде как приобрела новые, давно уже забытые краски. Для всех, но не для Алены. Характер ее за это сравнительно небольшое время обмяк и заиндевел, можно сказать, попритух. То, что доставляло удовольствие ей раньше, уже интереса не вызывало. Непрочитанные книжки, с любовью выбранные Робочкой в Книжной лавке писателей, так и лежали неоткрытые около кровати, к телевизору она давно уже не подходила, постоянный телевизионный бубнеж из гостиной ее раздражал, газеты в руки не брала, да и подруги почти перестали звонить – Алена не хотела ни с кем разговаривать. Голос ее стал зыбким, как будто доносился из пещеры. Заниматься рукой, восстановлением движения и реабилитацией в целом тоже было лень. Лежать, думать о чем-то о своем – пожалуйста, а работать с медбратом, который приходил чуть ли не каждый день разрабатывать ее несчастный локоть, – ни за что. Вызвали даже психиатра, знакомого, конечно (чтобы не разносить лишних слухов по Москве), настолько безвольное и одновременно капризное поведение Алены стало всех пугать. Он поговорил с больной, долго и вдумчиво, потом выдал свой вердикт: это не конституциональная психопатия, то есть расстройство личности, а психологические последствия стресса и обездвиженности в связи со стремительным изменением жизненных привычек. Но как только Алла Борисовна встанет на ноги, все должно довольно быстро наладиться. И что домашним нужно ее постоянно отвлекать от ухода в себя, хоть как отвлекать: элементарной помощью по кухне, чтением книг, разговорами, общением с малышом, то есть всем тем, что ей предлагалось, но от чего она активно отказывалась.

Катя и без этого ежедневно приносила Лешку бабушке и действительно замечала, что сердце ее помаленьку оттаивает, та начинала сюсюкать как раньше и даже волей-неволей двигала локтем, с которым дело обстояло совсем плохо. Он весь закостенел, увеличился в объеме и застыл в согнутом виде, словно все еще находился в невидимом гипсе. Разогнуть его хоть чуть-чуть не представлялось возможным – Алена сразу вскрикивала от острой боли, ей казалось, что в локоть вживили неисправную электрическую розетку, которая била током, как только в суставе начиналось любое микродвижение.

Утром она садилась в свое кресло, подъезжала к окну и начинала смотреть на жизнь, бегущую мимо. Близился новый 1987 год, и чуть заметный новогодний зимний запах доходил до их четвертого этажа. Алена, глядя в окно, вдруг вспомнила себя совсем еще девочкой: вот они с мамой, Лидкой, идут по какой-то длинной и светлой галерее с магазинчиками по обеим сторонам, везде мишура искрится, костюмы новогодние на витринах выставлены, маски, игрушки, серпантин свешивается, толпы людей, отдаленно звучит духовой оркестр, и она очень старается в этой суете не потерять маму. Идет, улыбаясь и не спуская глаз с маминой кокетливой шапочки из голубой норочки, которая, как маячок, мерно покачивается впереди. А какая на Новый год была радость от завернутых в толстую коричневую бумагу и перевязанных бечевкой коробок с подарками! А в коробках куклы, любимые конфетки, игрушки и даже два мандарина… А дома она все это аккуратно и удивленно разворачивала и чувствовала явное ощущение волшебства, будто и не она сама выбирала подарки и даже догадаться не может, что там… И абсолютно сказочный, детский вкус праздника.

Почему это вдруг она вспомнила, было непонятно, но вспомнила ярко, отчетливо, словно случилось все только вчера. Может, потому, что находиться в прошлом теперь ей было намного легче, чем в настоящем, и мама последнее время как-то невольно возвращала ее в детство странными поступками и наивными вопросами. А пока, прикованная к кровати, она чувствовала себя бабочкой на булавке. Иногда усилием воли пыталась с этой воображаемой булавки слезть, но получалось с трудом. Еле-еле присаживалась и долго, с невероятными усилиями, кряхтя и охая, перебиралась в кресло. Девчонки помогали, без них пока не получалось никак. Да и в кресле тоже было неудобно, скорее даже непривычно – к вертикальному положению она морально еще не была готова.

Ехать справлять Новый год на дачу в Переделкино ей очень не хотелось, хоть и понимала, что это вроде как ритуал для всей семьи – сбежать из города в лес, в снег, на воздух, к старенькой изразцовой печке и, главное, подальше от непрошеных гостей и вообще от людей. Робочка уж точно этого захочет, любит он дачу, ох как любит, так бы и не уезжал оттуда. И пишется ему там легко, и дышится по-другому. Раньше к Новому году дачу украшали, как только могли, но на этот раз будет некому: у Лиски началась своя студенческая жизнь, у Катюли ребенок, а Лидке станется – если полезет куда что прикручивать, то и рухнет, не дай бог, не уследишь, уж лучше справлять в городе от греха подальше. Еле упросила, и Робочка, конечно же, пошел навстречу. Так и встретили, семьей, никого лишнего. Робочка пересадил жену из кровати в кресло, торжественно вкатил приодетую Алену к новогоднему столу, а Лидка заставила ее даже подкрасить губы!

Потом ей в качестве упражнения вручили бутылку шампанского, чтобы она разлила его всем по бокалам (руку-то разрабатывать надо, хоть как). Катя приготовила праздничную курицу в апельсинах и не потому, что хотела удивить родных чем-то необычным, просто это было все, что смогли достать – курицу и апельсины. Получилось, кстати, неплохо. Лиска тоже посидела часик и ускакала в ночь к друзьям.

На Новый год попыталась было напроситься Желлочка, пообещала, что принесет домашний оливье, что из Грузии привезли настоящее «Киндзмараули», и она бутылочку с собой захватит, что поможет накрыть стол, а сам ее Мопсин поиграет на рояле и попоет песни. В общем, обеспечивали и торжественную часть, и развлекательную. Сам танцую, сам пою, сам билеты продаю! «Ну мы же так дружим», – еще добавила она. Алена почувствовала слабину в голосе мужа, когда он говорил с ней по телефону, и жутко завращала глазами. Она еще несколько минут послушала громкий Желлочкин бас, доносящийся из трубки, а потом молча взяла со стола большой кухонный нож и приставила его к своему горлу, намекая мужу, что это приглашение будет равносильно смерти.

Худо-бедно, Алена начала ходить. Двигаться было мучительно, но она хоть стала понимать, что это ей необходимо. Еще пару недель назад и слышать об этом не желала. Сначала выбралась из инвалидного кресла и потихоньку встала на костыли, несмотря на то что одной рукой с костылями почти не справлялась. Было безумно сложно и больно. За время лежания и катания на коляске она вся обмякла, обессилела, атрофировалась и физически, и морально. Шаги доставались ей тяжело, и каждый был победный. Потом освоила один костыль, потом палку, а где-то через полгода потихоньку пошла по стеночке. С рукой все обстояло намного хуже, локоть категорически не разгибался, так и застыв в согнутом состоянии, в которое его заковали гипсом еще в гэдээровской больнице.

Локоть у мамы так и не зажил полностью и еле-еле мог сгибаться

Кисть тоже не двигалась. Роберт пытался повлиять на жену, что рукой заниматься необходимо, что это работа, причем очень серьезная и ответственная, и снова вызвал на дом физиотерапевта. Алена начала было за здравие, а кончила за упокой – как только рука начала сгибаться, чтобы можно было прикурить, то есть доставала до лица, все упражнения сразу закончились. Физиотерапевт сделал удивленное лицо, заявив, что за его долгую практику он с таким отношением к себе еще ни разу не сталкивался – все сознательные пациенты добивались «большей амплитуды движения».

– Это моя привычная амплитуда и мне ее вполне достаточно, к тому же я бессознательная, – усмехнулась Алена, и больше эта тема не обсуждалась.