Раз в неделю к Крещенским теперь приезжала сама Джана, целительница и ясновидящая, с которой они были знакомы давно, лет уже десять, с самых первых ее шагов в Москве. Кто-то тогда порекомендовал подлечить у нее Робину язву, да и у Лиски было плохо со зрением, начитала она себе с детства близорукость, вот и стали общаться. Нельзя сказать, что эти странные сеансы очень тогда помогли, а может, обстановка тоже повлияла, оказалась не самой лечебной – Джана принимала в квартире, где вечно клубился народ. Сидели все обычно вкруг, выставив ладони по направлению к целительнице, чтобы уцепить лечебные излучения, исходящие от Джаны, которая проводила сеанс в середине комнаты. В первые годы она принимала болящих на квартире у кого-то из пациентов, и очереди туда вились по всем этажам, закрывая проход жильцам. Роберт эту суматоху очень не любил, но Алена настаивала – а вдруг поможет, хуже-то точно не сделает! Вот он с дочками и тащился на эти странные квартиры.

Подручные Джаны сразу вычленяли Крещенского из толпы и вели к царице. А она действительно была похожа на царицу: по-восточному красивая, изящная и гибкая, как быстрая лань, с огромными выразительными глазами, густо намазанными сурьмой, и длинными распущенными волосами цвета воронова крыла. Царица. Или ведьма. Из всей семьи только Лидка ей не особо доверяла и считала, что она всего-навсего актриса больших и малых театров, которая состоит из сплошного переплетения чудачеств и неординарных наклонностей.

Джана вставала перед Робертом и начинала свою ворожбу – она спрессовывала руками воздух около его живота, перекатывала его туда-сюда, словно осязаемый мячик, а потом вытягивала невидимые нити из солнечного сплетения. Паучьи пальцы ее находились в постоянном движении и, казалось, жили отдельной жизнью, исполняя свой целительный танец.

Джана с Робертом

Она могла одновременно говорить с кем-то на совсем отвлеченные темы, но пальцы вечно продолжали летать, создавая вокруг нее легкий ветерок. Потом она резко встряхивала руками, сбрасывая то, что выудила из тела, видимо, враждебное и болезненное, и начинала новый подход, новый танец. Это общение так раззадорило Крещенского, что он даже посвятил Джане стихи:

Джана лечит близорукость. Ну как ее можно вылечить?!

Потом пути Крещенских с Джаной слегка разошлись, лечиться Роберт у нее стал менее активно, чем раньше, потом и вовсе перестал, но они всегда радовались друг другу, когда встречались у кого-то из друзей, а тут вдруг столкнулись в подъезде, где жили Крещенские, у лифта, Роберт как раз возвращался домой, а Джана выходила из лифта.

– О, какие люди! – Роберт действительно был рад ее видеть. – Не ожидал, правда, не ожидал, какая приятная встреча! Честно!

Джана была ошарашена не меньше:

– Роберт, ты здесь живешь? Как интересно! Я с утра чувствовала какое-то воздействие, но не могла понять, в чем дело! Теперь все встало на свои места! – Джана улыбнулась, пытаясь объяснить самой себе что-то необъяснимое.

Лифтерша Нина Иосифовна старалась не шевелиться за своей занавесочкой, притихла, даже затаила дыхание. Она и раньше видела здесь известную целительницу, которая подкатывала к подъезду на огромной черной машине. В марках лифтерша не особо разбиралась, но в народе такие лимузины назывались членовозами, ибо возили членов Политбюро или членов чего-то там другого, не менее значимого. Один из таких членов жил на восьмом этаже с прекрасным видом на Кремль и Красную площадь, но пешком на работу никогда не ходил, а уезжал на машине. Эта машина и привозила теперь к нему на квартиру Джану. Член был уже старенький, ссохшийся, весь какой-то нахохлившийся, как чахлый воробушек под дождем, и очень ко всему подозрительный, видимо, тяжело болящий. На работу он уже не ездил, редко спускался со своего восьмого этажа, никогда ни с кем не здоровался, и Нине Иосифовне казалось, что он тихо там у себя засыхает, превращаясь в мумию. Целительница, видимо, этот момент превращения оттягивала как могла своими приходами, но прогнозы вряд ли были утешительными.

– Как хорошо, что я тебя встретил! Может, зайдешь к нам на минутку? Алена будет очень рада! – Роберт и сам обрадовался Джане. – Она у меня тут приболела немного, зайдешь?

– Давай, конечно. Думаю, машина подождет, – согласилась Джана.

Роберт никогда не открывал дверь ключами, у него и ключей-то своих от квартиры не было. Или Алена находилась рядом, или кто-то из домашних впускал в дом. На этот раз дверь распахнула Катя:

– О, какая приятная неожиданность, – не удержалась она, увидев Джану. Джана как-то пару раз заезжала к Крещенским домой, и еще виделись они изредка у нее в квартире на Старом Арбате, в которую она недавно переехала, обретя свое собственное пристанище. «Наконец-то своя», – радовалась она, устав столько лет принимать пациентов по чужим углам.

Джана сняла высокую чернобурую шапку, а Роберт помог ей избавиться от модного кожаного пальто на меху. Почти такой же чернобурый, как и шапка, пес, спаниель Бонька, запрыгал у ног Джаны: людей он очень любил, всегда надеясь, что именно этот гость его обязательно чем-нибудь угостит.

На шум вышла Лидка, но, увидев Джану, попыталась ретироваться. Попытка не удалась.

– Лидия Яковлевна, здравствуйте, как ваше самочувствие? – вежливо спросила Джана, хоть и знала, что теща Крещенского относится к ней недоверчиво.

– Нормально, мать моя, – с вызовом ответила Лидка, – как у женщины, родившейся в 1903 году! – И все, этим сняла другие вопросы, вернувшись к себе.

Роберт первым зашел в комнату к жене – та лежала на спине, с грустной мечтательностью глядя в потолок.

– Аленушка, ты как? Я тебе знаешь кого привел? Джану, внизу у лифта встретил… Можно?

Алена немного помолчала и выдавила из себя:

– Ну, не выгонять же… Хотя видеть никого не хочу, ты же знаешь.

Алена действительно не любила посетителей. Вон сколько названивала Желлочка Мопсина, чтобы прийти навестить, но все, включая Роберта, держали глухую оборону и отвечали одно и то же – врачи пока не рекомендуют. Хорошо хоть, что не явилась без звонка, с нее и такое могло статься, тем более что Алена стеснялась своей беспомощности, лежачести и того, что догадаются, что видеть ей никого не хочется. Но друзьям старалась радоваться, они все равно постоянно звонили в дверь – Ревзины пару раз уже были, Феликсы из Переделкино приезжали, Коббы с цветами да подарками, Ларошель как друг и как врач наведывался, в общем, нельзя сказать, что Алена совсем отгородилась от мира, понимала, что обидит друзей отказами. Джана смело заглянула в комнату. Кровать Алены стояла рядом с дверью, и все, кто входил, сразу видел ее жалобные глаза. Но Джана действовала решительно, разрешения не спрашивала, вошла и сразу встала над лежачей. Алена постаралась растянуть улыбку, но та никак не растягивалась.

– Джана, как я рада…

– Не ври, пожалуйста, – усмехнулась Джана. – Ну, рассказывай, что случилось.

– Упала неловко. В октябре еще. Перелом шейки бедра и локоть в клочья, – Алена продемонстрировала руку, замурованную в елиазаровскую конструкцию. – Болит сильно, там еще заражение случилось после операции, вскрывали, чистили, в общем, ничего хорошего.

– Ничего, мы все это поправим, – Джана склонилась над Аленой, выставила руку вперед, зашевелила пальцами, словно собиралась играть на пианино, а на самом деле что-то нащупав в воздухе, и стала вытягивать эти невидимые нити из тела. Руки ее летали над пациенткой, она то замедляла этот полет, то начинала так неистово махать, что их почти не было видно. Вторую руку подключала часто, особенно когда ей что-то не нравилось, что-то шло не так. В эти моменты лицо ее становилось еще более сосредоточенным, борозда меж бровей углублялась, а взгляд, казалось, проникал внутрь тела. Нога ее почти не заинтересовала, она пару минут попорхала над бедром и ушла выше, к руке, и ни на что больше не отвлекалась.

– Джан, а что ты чувствуешь, когда лечишь? – не удержавшись, спросила Катя. – Мне прям безумно любопытно, я ж мечтала стать врачом.

– А давай посмотрим, насколько ты восприимчива к обучению, – хитро взглянула Джана. – Иди сюда, встань рядом.

– Может, вы сейчас не будете ставить на мне эксперименты? – жалобно попросила Алена. – Мне и так хреново…

– Наоборот, дорогая моя, мы в четыре руки быстренько тебя поставим на ноги! – Джана подмигнула Кате: – Встань прямо передо мной, вот здесь.

Катя подошла к маминой кровати, Джана встала за ней почти вплотную и взяла Катину правую руку, накрыв ее своей ладонью. Жар прошел по всему телу, почти пронзил, словно прямо за спиной на полную мощь врубили обогреватель. Дыхание ее было чуть слышно, но воздух шевелил волосы около уха.

– Почувствуй мою ладонь, сосредоточься только на ней. Если надо, закрой глаза, – Джана давала указания тихо, почти шепотом, но голос ее проникал в самое нутро. Кате показалось, что у нее отключились почти все органы чувств, остались только слух и осязание, и больше ничего не связывало ее с миром. Внутри царило не испытанное доселе спокойствие, она вся растворилась в своих ощущениях, находясь при этом в некотором оцепенении.

Джана чуть наклонилась вперед, и Катя инстинктивно повторила ее движение. Руки их замерли над Алениным локтем.

– Вот сейчас, – тихо произнесла Джана. – Чувствуешь?

Катя промолчала, чтобы получше разобраться в ощущениях. Но да, она уже какое-то время чувствовала легкую пружинистость в кончиках пальцев, словно они были из металла и сильно намагниченные. Она пошевелила каждым пальцем по отдельности, но вот инстинктивно собрала их вместе, нацелив на мамин локоть. От Джаниной руки шло тепло, и этот горячий магнетизм давал новые необычные ощущения.

– Почувствуй связь, – дала задание Джана и встала теперь рядом. Пальцы ее почти касались Катиных, от них явственно чувствовалась энергия через какие-то невидимые нити, пусть и воображаемые, но да, это было похоже на толстые, чуть светящиеся нити. Это ощущение между их руками состояло из сильно спрессованного воздуха, который, казалось, можно было пощупать. Катя поняла – Джана похожа на паучиху, большую черную паучиху, которая сплетала из этих лучевых нитей странную иллюзорную паутину. Она поймала их и оттянула дальше от руки.

– В-о-о-о-т, получается, идет дело! – обрадовалась Джана. – Теперь, выходит, ты можешь! Смотри, как дальше. Если мы работаем в горизонтальной плоскости, то волны идут горизонтально, если в вертикальной, волны идут сверху вниз или снизу вверх. Когда я провожу рукой над телом, то пальцы испытывают разные ощущения, попробуй сама.

– Я от вас уже устала, – отозвалась Алена. – Идиотское ощущение, прям как на уроке анатомии. Когда вы наконец закончите?

– Мам, ну я же хочу как лучше! Буду сама тебя лечить, представляешь, какая красота! Не капризничай, пожалуйста! – строго сказала Катя.

Алена глубоко вздохнула.

– Хрен с вами, терплю дальше. Хоть какое-то развлечение.

– Ну так вот, – продолжила Джана, – то начинается покалывание, то тепло идет, то холод. Ну когда холод, это плохо, это рак.

– Господи, у меня рак? – встрепенулась Алена, дернувшись на подушке.

– Да при чем тут ты? Успокойся! Я дочку твою учу! Она ж должна разбираться, что и как! У тебя холода нет, сплошное тепло от локтя, до сих пор воспаление…

Катя в точности повторяла все движения Джаны – ее руки то выделывали странные па, то крутились около одной точки, словно попав в водоворот. Изредка Джана подальше оттаскивала невидимые паучьи нити и сильно встряхивала рукой, словно пытаясь их сбросить. Так и было:

– Не забывай сбрасывать, не накапливай в себе чужое, – сказала она, – потом трудно будет с этим справиться.

– А что сбрасывать? – попыталась уточнить Катя.

– Всякое говно, – хохотнула Джана, закружив руками пуще прежнего.

Катя очень увлеклась своими новыми ощущениями и лечением мамы. Она устраивала эти сеансы намного чаще, чем было нужно, и получала от этого ни с чем не сравнимое удовольствие, явственно ощущая в пальцах необычный магнетизм.

Подарок от Джаны

На сыне пока эксперименты не ставила, боялась, а вдруг сделает что-то не так, маленький же совсем, неизвестно, как отреагирует, а с мамой все было более или менее понятно. Хотя и Лешку тоже хотелось подлечить, после коклюша он не очень-то быстро восстанавливался.

Лидка все равно слегка ворчала на Джану, не ей лично, конечно, а Алене или зятю, теперь еще начала подварчивать и на внучку.

– Делом надо заниматься, а не руками махать! Вот ответь мне, мать моя, какую смысловую нагрузку несет эта хер… – Лидка на секунду замолкла, но моментально продолжила: – бессмыслица? Ну, смешно же, что ты идешь на поводу у этих сказочников! Зачем надо было приводить в дом эту женщину с честными глазами? И ты, взрослая современная девушка, а туда же! Ладно бы я, дура старая, начала бы воздух месить или воду, как некоторые, заряжать! Но ты-то, ты! В эту дребедень даже Принц не верит! Да и Бонька от нее под стол прячется!

Это был уже аргумент. Бонька обычно ни от кого не прятался, Принц верил, как правило, во все, что было бесплатно, а Джана денег не брала. Уж с Крещенских точно. Или они с Лидкой сговорились, чтобы внутри семьи начать раскол против Джаны и отвадить знахарку от большого поэта и его родных.

Беспокойный еврейский ум Лидки постоянно замышлял мелкие заговоры против знаменитой целительницы, пусть и совсем не злые, но намекающие на то, что здесь ей не рады. Она всегда безумно за все волновалась, так уж родилась, и с этим бороться было бесполезно: за то, что Лиска на пять минут опаздывает из школы, за то, что Робочка не доел кашку, что на границе где-то там на Ближнем Востоке снова напряженная обстановка, а уж про бедных космонавтов в космосе и говорить нечего – сплошные нервы. А сейчас волнения, и нешуточные, начались из-за того, что в дом снова пришла Джана. Пару лет назад, когда она часто захаживала, то как-то раз привела к ним с собой своего шестнадцатилетнего племянника, и не просто так, а чтобы тот срочно женился на их младшей, на Лиске. Та еще несовершеннолетняя была, а Джана решила, что, видишь ли, пора влезать в семью! И привела так, тихой сапой, мол, мальчик учится у нее врачеванию, поэтому они вместе и пришли, даже заранее спросила, можно ли прийти с ним и будет ли дома Лизонька.

Алена, конечно, почуяла неладное, зная Джанину страсть к общению с известными людьми, да и вообще восточную традицию рано вступать в брак.

– Лизок, тебя сватать придут! – полушутя-полусерьезно сказала мама и вроде как улыбнулась, но брови насупила. Лизок присвистнула и разработала очень действенный план – ко времени прихода сватьи и жениха она просто-напросто заснула. Как в сказке Шарля Перро «Спящая красавица». Даже и веретено не понадобилось, просто заснула Принцесса могучим богатырским сном, и все. А из худосочного неловкого племянника Принц получился никудышный – потерся около двери, почесал в квадратном затылке, помычал что-то и пошел дальше со своей тетей руками махать, делая вид, что лечит.

Так что кто ее знает, вдруг Джана и в этот раз задумает хитрый план или как-то там по-особому наворожит, иголку где вколет или траву приворотную рассыплет? И хоть в тот, прошлый приход ничего ужасного не произошло, вдруг сейчас что-то пойдет не так, мало ли…

В открытую Лидка, конечно, гадостей про нее не говорила, но постоянно капала домашним на мозги, что, мол, в целом им должно быть стыдно за такие порочащие связи. Средние века в отдельно взятой современной московской квартире! Хорошо еще, что Джана к ним не на метле прилетает и не скребется посреди ночи в окошко! А могла бы и начать поить Аллусиньку или Лиску отварами из всяких кореньев, мухоморов и сушеных жаб. Мало ли, откуда у нее столько странных клиентов и подозрительных знакомств! Это, скорей всего, обычный ведьминский приворот, никакое не лечение! Принц же Лидке с удовольствием и преданностью поддакивал.

Алена Принца Мудилу любила еще с детства, а тот ее просто боготворил с тех самых пор, когда впервые был зван на ужин к Лидкиным родителям. Было это лет сто назад. Лидка тогда только-только развелась со своим единственным мужем, уехавшим в командировку на севера́ и оставшимся там на несколько месяцев под чьим-то теплым боком. Тот, ее первый, Борис, красавец-журналист, друг Максима Горького и директор Клуба писателей, прожил в Лидкиной семье не так чтоб очень долго, но умудрился сделать все, чтобы отбить ей любое желание еще раз когда-либо оформить отношения.

Сначала все складывалось прекрасно, даже сказочно. Но любовью их отношения назвать было нельзя, это была скорее страсть, а не любовь, страсть мощная, не совсем человеческая, случающаяся достаточно редко среди людей. Они не могли друг без друга дышать, ходили словно под одной тенью, пили литрами кровь, умирали от любви, воскресали, потрошили душу, окрыляли и уничтожали друг друга, страшно мучились. Лидка в какой-то момент не выдерживала и уезжала на гастроли, хотя спокойно могла не ехать. Борис пил и страдал, страдал и пил. Статьи свои подписывал не своим именем – Борис Киреевский, а Борис Болидов. Борис Болеет Лидой. Это действительно была болезнь.

Острое состояние плавно переросло в хронику, и лечение – водка – требовалось постоянно. Неудачное, конечно, было подобрано лекарство, но очень характерное и понятное для русского человека. Лида приезжала с гастролей, и начинался дикий приступ взаимного счастья. В один из таких приступов Лидка забеременела. И единственное, за что Бориса в семье терпели и не любили, нет – жалели, – за Аллусиньку, за чудесную девочку, радость всех и каждого. Через три года он уехал на севера́, на заработки и стал слать домой сущие копейки. Был он все еще красивый до изнеможения, в хорошей мужской силе и вдали от семьи приспал одинокую женщину, которую вскоре привез в Москву к жене с дочкой. Просто привез, и всё. Чувствовалось в этом что-то драматическое. Выгрузил чемодан, поставил под жадные взгляды соседей посреди двора незнакомую тетю и шагнул вниз в родной подвал. Несколько раз выходил на свободу в промозглый двор, яростно закуривал, глубоко втягивая, как спасительный воздух, дым, и снова понуро и неотвратимо спускался по ступенькам. Все соседи замерли у своих окон. Ну всё, подумали, пипец котеночку. Сюжет разгорался нешуточный, любой классик позавидовал бы такому повороту! А для двора это тем более было настоящим происшествием! Сразу выгонит Лидка Бориса или сначала выслушает? Убьет его Лидкин отец или только покалечит? Проклянет его Поля, Лидкина мама, или только обматерит? Узнает ли Аллуся папку или даже не тронется с места?

Если бы делали ставки – не выиграл бы никто! Соседи увидели, как из подвала появился Борис, удивленный не менее, чем подглядывающие зрители, подошел к своей женщине с просторным лицом, неловко прижавшейся к чемодану, взял их обоих – за руку и за ручку, и потащил с собой к Лидке в подземелье. Лидка, добрая душа, разрешила им жить у нее.

Как-никак, он был Аллусин отец.

Но в этот же день они подали на развод.

Так что радостей семейной жизни Лидке хватило с лихвой. Но тут как раз она поступила в кордебалет Московского театра оперетты, где в оркестровой яме сидел он, прекрасный альтист Анатолий, впоследствии названный Полей Принцем Мудилой. И хоть Лидка категорически отказалась еще раз официально выходить замуж, он нежно и одновременно пламенно полюбил всю эту прекрасную беспокойную семью, которая в то далекое время жила в подвале на Поварской. А Аленку, саму нежность, невинность и хрупкость, больше всех. Своих детей у него не было, и все свое нерастраченное тепло он с радостью отдал маленькой очаровательной девчушке.

– Аллусинька, уж поверь моему большому жизненному опыту, – объяснял он сейчас своей Аллусе, плюхаясь чуть ли не на ее больную ногу, – такие люди, как эта Джана, только играют на чувствах и внушениях, сами по себе они ничего не могут. Она же прохиндейка! Хотя и очень талантливая. Но как коммерсант, а не как врач или там целитель! Представляю, сколько она получает! Да я за такие деньги наждак зубами остановлю! Такое дело замутить по отъему денег у народонаселения! Неужели ты думаешь, что от махания руками у тебя быстрее срастутся кости? Или веселей по жилам побежит кровь? Или сдохнут все бактерии и вылечится инфекция? Неужели тебе кажется, что такие блошки капустные приходят добро тебе причинять? Нет конечно! Такие амбарные долгоносики тихой сапой проникают в разум и в семью и начинают незаметно тебя гипнотизировать. Вон сколько их сейчас развелось… Всякие маги, ясновидящие, колдуны и другие короеды… И, главное, их и в телевизор пускают, чтобы народ дурили! Ты думаешь, у нее все чисто, как совесть у монашки? Думаешь, что это глубинных и порядочных чувств человек? Херушки! Такие персонажи ждут своего часа и в смутные времена обычно вылезают из всех щелей! Странные люди эти люди, – Принц вздохнул так глубоко, как только мог, показывая всю степень своего беспокойства. – Я не удивлюсь, что таким путем у вас могут даже квартиру отжать и все деньги со сберкнижки снять, вот чего я боюсь. Запудрят мозги, присядут на уши и в два счета обставят! Ведь это особые люди! С изощренной степенью самоуверенности!

– Толя, ну что такое ты говоришь, – возмутившись, возразила Алла, высвободив наконец ногу из-под внушительного зада Анатолия. – Мы же давно с ней знакомы! Это не абы кто с улицы, а Джана! Разве можно такое говорить? Просто неприемлемо!

Но Принц все равно так мелочно и подробно нудил, так долго и высокопарно говорил о Джаниных воображаемых преступных замыслах по поводу лакомой жилплощади на улице Горького с видом на Красную площадь, что Алена тайно начала представлять, как к ней торжественно входит старенький нотариус с новехоньким портфельчиком, раскладывает все свои бумажки прямо у нее на кровати, а Джана, словно во сне, стоит посередине комнаты, делает широкие пассы руками и повторяет одно и то же слово: «Подпиши… Подпиши… Подпиши…»

– Какая разница, кто машет, – не унимался Принц. – Она Катюлю научила, вот и хорошо, пусть лучше дочка тебе перед носом ветер разгоняет, а с такими, как Джана, опасно, я нутром чую.

– Не нашего течения крови она, – подытожила Лидка.