Жизнь шла себе, как ей и положено, то застопоривалась, то бежала быстрым скоком, не давая очухаться. Крещенские, сами того не замечая, тихо-спокойно под нее подстраивались. Вот и Лиска выросла всем на радость в красивую видную деваху. Характера была тихого, доброго и независимого, людей сторонилась и в разговоры вступать не любила. Училась на журналиста, ходила на факультет почти рядом с домом: парочку переулков вглубь от Горького – и ты уже там, напротив Манежа, на факультете.

Бабушка Вера Петровна, мама Роберта, смягчилась к закату своего возраста, отошла душой и взяла над Лиской вроде как шефство. С самого детства брала ее, праздничную, в белых бантах, на свои встречи с однополчанами, вела за руку к Большому театру почти каждое Девятое мая, звонила, выспрашивала о ее детских достижениях, учила лепить сибирские пельмени и делать черемуховый торт из скрипучей муки. Пыталась приручить хоть ее. С Катей это не получилось: она еще маленькой девочкой помнила мамины и Лидкины слезы, выплаканные от тихих, но очень горьких обид на свекровь – та много лет никак не хотела принять в семью Алену, наполовину еврейку. Что вы, что вы, как такое можно допустить – еврейка в семье русских коммунистов? И всячески сопротивлялась, долгое время держа оборону. Писала сыну длинные письма, всякие – и жалостливые, и требовательные, и убеждающие в его неправильном выборе. Уже Алена с Робертом и поженились давно, уже и маленькая Катька народилась – нет и нет, и знать не хотим! Только когда Катьке два исполнилось, Вера Петровна сменила гнев на милость, приехала посмотреть на внучку.

Мама Роберта – Вера и отчим Иван Иванович

Так что Катя с этой бабушкой была всегда очень сдержанна, ничего не предъявляла, ни о чем не спрашивала, но слезы материнские и Лидкины хорошо помнила, оставили они глубокий след в ее детской душе. А все эти ранние воспоминания, они же очень въедливые, забыть их не получится, как ни крутись. Да и настрой дают потом на всю жизнь, осадок. Катя пыталась их как-то подстереть из памяти, стараясь радоваться бабушкиному приходу, отчаянно улыбалась, но они, воспоминания эти, все равно оставались, оставались теперь уже на совести и исправить это положение вещей было никак невозможно.

Дорогому сыну Роберту с семейством

Ну а теперь, как вторая внучка подросла, Вера Петровна решила приложить руку к ее будущему, направить и хоть на этот раз познакомить с правильным человеком. А то выберет, не дай бог, какого-нибудь… Последнее время Вера Петровна много ездила по школам с рассказами о Великой Отечественной, о своих однополчанах, о работе военным хирургом. Встречами этими очень гордилась, собирала газетные вырезки с маленькими заметочками о себе, вклеивала их в альбомы, привозила, показывала Роберту и Лиске.

На одной из таких школьных встреч познакомилась с пионервожатым, который с нескрываемым восторгом слушал вместе со своими подопечными ее длинный многоступенчатый рассказ о войне, задавал правильные вопросы и хлопал громче всех. Похож он был на героя мультфильма «Вовка в Тридевятом царстве», там, где двое из ларца. Так он точно был одним из этих двоих! Не слезающая с лица кривая полуулыбка, нос картошкой, рост, белокурость, стать, но разве что без колпака и косоворотки. И имя подходящее, чисто русское – Фома! Так вот они с этим Фомой поговорили о том о сем, он ее еще больше обаял своей русскостью, знанием стихов сына и заинтересованностью в продолжении отношений с такой выдающейся семьей. Вылитое на нее ведро елея пропитало ее с ног до головы и произвело неизгладимое впечатление – она твердо решила познакомить такого правильного молодого человека со своей младшей внучкой.

– Как же, Вера Петровна, вы не представляете, какое важное влияние вы оказываете своими воспоминаниями на наши неокрепшие умы, на какую идейно-правильную дорогу выводите, к какой великой цели! Вы – кладезь мудрости, удивительно смелый боец за идеи коммунизма! На вас и на таких, как вы, надо равняться нашей советской молодежи!

Сеструха с бабушкой

А советская молодежь должна знать, какого гения вы родили, должна гордиться вами и вашим великим сыном, ведь только великая мать могла дать жизнь такому гению!

И так далее. Ну как можно было ей устоять перед таким натиском?

Привела она к Крещенским этого молодца, конечно, не как жениха, а как знатока и любителя поэзии. Лиска сразу почуяла неладное, как только они вошли в квартиру. Не впервой.

– Лизонька, познакомься, это Фома. Правда, красивое и необычное имя? – с порога начала бабушка. – Он и сам необычный человек, у него такой широкий кругозор!

«Кругозор» неловко улыбнулся одной половиной рта и несколько крупных, почти лошадиных зубов сверкнули в тусклом свете лампочки.

– Лизовета, – сказал он игривым, чуть подсаженным голосом, – я бесконечно рад!

«Господи, какой ужас…» – подумала Лиска, но вслух сказала: – Вас чаем угостить?

– Никогда не спрашивай, подай, – сказала Вера Петровна и тут же закричала на всю квартиру: – Робочка! Роба! Ты мне очень нужен! У меня к тебе важный вопрос! – Роберт вышел матери навстречу, поздоровался, приобнял, вежливо поцеловал и повел из кухни в гостиную.

– Роберт, я давно хотела тебя спросить! Мне все время, ну как нарочно, попадаются интервью то Жени, то Андрюши, всякие статьи с воспоминаниями или как это еще назвать. Очень это сейчас почему-то активизировалось. Вот объясни мне, Женя Евтушенков в подробностях рассказывает, как на него в шестьдесят третьем году на съезде кричал Хрущев, Андрей тоже рассказывает, как на него кричал Хрущев с еще большими подробностями, чуть ли не со стенограммой со съезда, а тебя там как будто бы и не было! А на тебя ведь Хрущев кричал не меньше! Ведь вся эта перепалка и началось с твоего «Да, мальчики»! Он же на тебя первого наорал! Ты же оказался в самом центре скандала! И это он именно тебе сказал: «Вам, товарищ Крещенский, пора встать под знамена ваших отцов!» Почему ты про это не рассказываешь?

– Мам, ну чем же тут гордиться – что на меня кричал Хрущев? И что? Что в этом такого важного? Странно вообще, что ты вдруг об этом вспомнила столько лет спустя! – усмехнувшись, сказал Роберт.

Они стояли посреди большой зеленой гостиной, не успев даже сесть. Вера Петровна была слишком возбуждена вопиющей несправедливостью: как так, Женя и Андрюша до сих пор на каждом углу хвастаются, как они пострадали от Хрущева, а началось-то все на самом деле с ее сыночки, с Робочки! Она раскраснелась, седая прядь волос выбилась у нее из прически, а глаза опасно заблестели.

– Мам, успокойся, присядь, чего это ты разошлась? Зачем об этом вообще вспоминать? – попытался успокоить ее сын, но Вера Петровна стояла колом посреди комнаты в надежде зачем-то именно сейчас добиться правды.

– Потому что скандал был эпохальный, и больше всех пострадал именно ты! Тебя ж тогда на несколько лет запретили! Кто об этом знает? А они твою биографию под себя подлаживают… А кто в Киргизии жил вдали от семьи? Ты! Кто деньги переводами чужих стихов зарабатывал? Снова ты! Это ж была настоящая ссылка, а не просто так!

– Ну зачем ты мне все это сейчас рассказываешь? – Роберт закурил и сквозь дым посмотрел на мать. – У каждого своя жизнь, кто-то ее живет, а кто-то живет придуманной.

– Не, это не честно! Так не должно быть! – Вера Петровна стояла, как обычно, на своем, но на чем именно, еще не совсем понимала.

– Давай лучше чайку попьем, – предложил Роберт, но Вера Петровна сразу замахала руками:

– Нет-нет, там у Лизочки молодой человек! Такой замечательный, душевный, я как увидела его, сразу поняла – подходит! Не будем им мешать, может, и на ее улице лампочка зажжется…

Лиска так совсем не считала, ей очень не хотелось поить кругозора чаем, но еще больше не хотелось приглашать его к себе в комнату. Из двух зол выбрала чай. Посадила пришельца в небольшой столовой при кухне, стала хлопотать, пытаясь как можно меньше с ним общаться. А тот безустанно говорил. В ответ она стала яростно греметь кастрюлями и тарелками, чтобы заглушить любой звук, доносящийся из столовой. Отчаянно хлопала дверцей холодильника, хотя точно знала, что поживиться там особенно нечем. А когда засвистел чайник, то долго не снимала его с плиты, наслаждаясь свистом, который прекрасно заглушал скрипучий голос Фомы.

– Вы не думайте, в школе я работаю на полставки, а основная работа у меня очень романтичная! Это дело моей жизни и мое хобби одновременно. Оно невероятно важное, очень патриотическое, можно даже сказать, творческое, – тут он призадумался и добавил: – И, главное, а я скажу это с чистым сердцем и простыми словами – все время на природе!

В этом прозвучал такой наивный вызов, словно это был главный аргумент, почему Лиска срочно должна им заинтересоваться! Лиска ухмыльнулась, продолжая заваривать чай. Чайник она взяла самый маленький, на одного. У Крещенских их было целое собрание сочинений – два маленьких, на одного-двух человек, один пол-литровый, аккуратненький, кузнецовский, с почти стертыми незабудками по краю, другой – веселый, полосатый, из шестидесятых. Лиска его и выбрала для гостя, на себя не рассчитывала, чай пить с ним не собиралась. Еще один чайничек был на всю семью – полуторка, удобный, но беспородный, с хваткой ручкой и хорошо сидящей крышкой и, наконец, большой, купеческий, на хорошую такую компанию, с богатой позолотой, пузатый, неподъемный, на три с полтиной литра.

Лиска ополоснула чайник кипятком, положила туда ложечку чая из желтой веселой коробочки со слоном и заварила, оставив пару минут настояться. И только потом его можно было заливать доверху, как бабушка делала. Лиска целиком была поглощена ритуальным процессом заваривания чая, чтобы совсем не вникать в странные разговоры гостя. Но как только она появилась в столовой, чтобы поставить горячий чайник на стол, Фома снова попытался растянуть улыбку теперь уже на весь рот, хоть получилось это с трудом. Длинная, чуть закудрявленная у бровей челка норовила налезть на глаза, и он активно встряхивал головой, пристраивая ее на место. Челка слушалась, но ненадолго. Потом снова съезжала, и Лиску это внутренне очень смешило.

– Еще эта работа дает мне знания, а знаниями питается душа, как сказал Платон! Я очень внимательненько за всем научился наблюдать благодаря такой работе.

«Внимательненько? Мне не послышалось? Какое, должно быть, ужасное место – его голова», – подумала Лиска, а вслух спросила:

– Вам чай с сахаром или с вареньем?

– Мне и с сахаром, и с вареньем! Я сладкое люблю! Ха, вспомнил шутку! Чай жидок, а хозяин русский! Правда, смешно? Вы, я вижу, до сих пор почему-то в недоумении? Или уже все-таки догадались, кем я работаю? – заскрипел Фома.

«Когда же его уведут», – подумала Лиска, но сделала вид, что не расслышала его вопроса.

– Мне, например, неинтересны люди, которые не отдают душу, – вдруг произнес он.

Тоже мне, Мефистофель…

Чашка с чаем и вазочка с печеньями уже стояли перед Фомой, Лиска хотела даже подуть, чтобы чай побыстрее остудился, чтоб он выпил наконец и пошел… но он все продолжал свои длинные витиеватые речи.

– И потом, вы, Лизонька, не поверите, я чувствую с этой работой то, что давно не чувствовал – возможности! Ну как? Я вас заинтриговал? – Фома даже привстал, снова откинув свою лоснящуюся челку.

– Очень, – вяло сказала Лиска, мечтая, чтоб он уже наконец отвязался.

«Какой же он неистребимый», – пронеслось у Лиски в голове, и она говоряще на него посмотрела. Но Фома воспринял этот взгляд по-своему, как высшую степень нетерпения.

– Я… гробокопатель! – торжественно произнес Фома, словно это было какое-то высшее звание в государственной табели о рангах. Сам он аж раздулся от гордости и на этот раз показал все свои зубы до единого. – Вот такая у меня работа! Или, как нас еще называют, черный копатель. Мы ходим в экспедиции с другом, с Рексом. Он у меня тренированный!

Собак Лиска любила, на собаку отреагировала, подняла голову. Фома это заметил и решил рассказать о собаке поподробнее.

– Сложная собачка мне попалась, ну как попалась – щенка подобрал. Характер непослушный, свободолюбивый. И помесь странная – полутерьер какой-то. Не слушался с детства, я с ним намучился: в лесу постоянно убегал и я не делами занимался, а все время собаку искал. Так я вот чего придумал: стал на него шипеть! Не кричать, а шипеть! Понимаете, собаке это страшно на подсознательном уровне – шипят кошки и змеи…

«Господи, – обратилась Лиска в высшие инстанции, – пожалуйста, не дай мне его покалечить…»

Но Фома уже вошел в раж, и его было не остановить:

– Я прикладной историк, это не какая-то там теория, это практика! И все потому, что соль жизни в том, что она не сахар, – как-то странно подытожил он и принялся, громко звеня, размешивать этот самый сахар у себя в чашке.

«Сгинь», – подумала на этот раз Лиска.