Поздно вечером, когда все уже разошлись, позвонил из Лейпцига Роберт. Лидка от выпитого зелья и уже спросонья ничего понять не смогла, позвала Лиску.

– Лизочек, тут такое дело, – начал, чуть заикаясь, папа, – мамка ногу сломала… И руку… Упала… Шла к лифту в отеле, пол был только что вымыт, она и рухнула… можно сказать, на ровном месте. Плохо рухнула, если серьезно. Вот такие у нас дела. И Куку дай еще, пожалуйста…

Лиска позвала сестру, которая убирала со стола, и Катя, не зная еще, в чем дело, радостно схватила трубку.

– Кука, мне необходима твоя помощь, – папа звучал очень тревожно. – Я уже Лиске сообщил, мама сильно расшиблась, в гостинице упала. Я пока только сказал, что она сломала ногу и руку, но на самом деле шейку бедра, я Лиске не стал уточнять, чтобы Лидия Яковлевна не разволновалась. Помимо ноги еще и локоть вдребезги… всей массой на него рухнула. Она в больнице, а я один точно не справлюсь. Прилетай срочно, я договорюсь с Юликом, тебе в ближайшее время помогут с оформлением.

Алена с Робертом поехали на Международный фестиваль документального и анимационного кино в Лейпциге, Роберта часто посылали в жюри на международные фестивали, а тут его назначили еще и председателем жюри. Надо было смотреть бесчисленное количество фильмов в день, с раннего утра до поздней ночи, это входило в обязательный план работы председателя, да и всех остальных членов жюри. Но и оставить жену в больнице одну Роберт тоже никак не мог. Без языка, без присмотра, без родного человека… Алена, конечно, хорохорилась, что справится, полежит, ничего страшного, но глаза, полные ужаса и отчаяния, выдавали ее. Когда она упала, Роберт был на просмотре, в другом конце города, и ему сообщили об этом только в перерыве, когда фильм закончился, а следующий должен был начаться через пятнадцать минут. Уехать самовольно с показа он не мог, но его заверили, что с женой в больницу отправили человека из консульства и ей будет обеспечено лучшее медицинское обслуживание, все по высшему разряду. Оставалось еще четыре дня работы фестиваля и штук пятьдесят фильмов, которые Роберту надо было обязательно отсмотреть, вот он и позвал дочь, чтобы, пока он на просмотрах, позаботиться о маме в больнице.

Кате надо было срочно вылететь в Германию. Срочно вылететь в Германию звучало, конечно, сказочно, срочно могли вылететь только дипломаты, а простым смертным для оформления заграничного паспорта требовались месяцы. Но Роберт уже договорился с одним своим другом, который долгие годы работал послом в разных странах, пока не осел наконец в МИДе на приятной пенсионной должности. Был конец октября, холодного и на удивление снежного. Снег обильно сыпался с неба, чтобы тут же растаять, и не успевшие опасть листья шумно валились на землю, прибитые непривычной тяжестью. Катя нашла потайную дверь в одном из маленьких особнячков на задних подходах к МИДу, у которой и вывески-то не было, так, скромный звоночек, и все. Но на звонок отреагировали сразу, дверь открылась, старенький седой охранник спросил фамилию и тотчас впустил в тепло. Процедура получения заняла минут десять, не больше. Полненькая розовая паспортистка хлопотала над бумагами и даже старалась улыбаться, хоть привычки к улыбкам у нее точно не было. Катя раз двадцать подписалась под всеми документами и заявлениями и получила свежий красненький паспорт на руки. Как, оказывается, это просто делается, удивилась она, просто волшебство! В те прошлые разы, когда все оформлялось по правилам, ей месяцами приходилось ждать вызова в ОВИР, да и там, в самый важный день выдачи, отсиживать в приемнике-накопителе несколько часов, чтобы пропустили наконец в заветный кабинетик паспортистки. С билетом на самолет помогли в Союзе писателей, просто в кассе его было не купить, особенно срочно.

Дома она решила пока ничего не говорить Лидке про мамину сломанную шейку бедра. Катя знала, что страшноватый диагноз этот всегда внушал бабушке жуткий страх, поскольку та считала, что такой перелом ведет к неминуемой скорой смерти, уж сколько примеров было на ее жизни. Да и вдобавок сильно сдавать она стала в последнее время, по большей части молчала, тревожно смотрела вглубь себя, словно пытаясь рассмотреть что-то повнимательней или понять нечто важное. Сидела, потушив огонь в глазах и почти не моргала, словно охватывал ее какой-то неизведанный доселе глубинный страх. Когда окликали, вздрагивала, словно застигнутая не в том месте и не в то время, и улыбалась виновато, как ребенок. Вот лишнее говорить и было опасно, поэтому Катя решила – пусть мама приедет и сама все сообщит, а эти ранние подробности только нагрузят Лидкино и без того больное сердце и истончающийся ум.

Мама лежала в большой просторной палате на шесть человек, в основном переломанных седеньких старушек, почти одинаковых в лежачем положении. Возрастом Алена уж точно выгодно от них отличалась. Роберт не стал предупреждать ее заранее, хотел, чтобы приезд дочери стал для нее приятным сюрпризом.

– Давай, Кук, я войду первым и скажу, что к ней один важный посетитель, гость фестиваля. Она, конечно же, сразу возмутится, но тут ничего не поделаешь, посетитель уже за дверью с письмом из Москвы. А тут и ты появишься!

– А она не испугается? Ей же нельзя волноваться. Вдруг хуже станет?

Они еще несколько минут простояли под дверью палаты, споря, кто что скажет. Дверь в палату была приоткрыта, и Катя одним глазом увидела переломанную маму, лежащую на средней койке в окружении двух старинных, похожих друг на друга немок. У одной была подвешена к потолку левая нога, у другой – правая, и напоминали они стражей сказочной королевы, которая возлежала посередине. Роберт постучал, дождался ответа «Ja, ja! Kommt rein!» – и подошел к Алене. Старушки, увидев красивого высокого иностранца, хором зашевелились, кто как мог, чем-то зашуршали и, можно сказать, лежа приосанились, насколько это было возможно. Роберт сел к жене на кровать, поцеловал ее и что-то тихо сказал. Катя подглядывала.

– Робочка, ради бога! Ты же видишь, в каком я состоянии! Мне никто не нужен! – Алена замахала единственной целой рукой, чтобы сильнее подчеркнуть свое нежелание кого-либо видеть.

– И даже я не нужна? – обиженно спросила дочь, торжественно появившись в палате.

Алена от неожиданности замолчала.

– Робочка… – она посмотрела на мужа в надежде хоть на какие-то объяснения.

– Я не Робочка, я Катечка! – Катя подлетела к маме, чтобы броситься к ней на шею, но вовремя остановилась, чтобы случайно не сделать больно.

– Кукочка, Кукочка моя приехала! Как тебе удалось? Как так быстро-то? Господи, какое счастье! Какое счастье!

Она пыталась казаться бодрой, но бодрость эта была ложная, ненастоящая. Слезы невольно полились у нее из глаз и аккуратно, одна за одной, скатывались на подушку. Катя нашла все-таки возможность кое-как подзалечь к маме и замерла, затаилась тихим счастьем ребенка, стараясь не двигаться, чтобы ничем не нарушить это маленькое счастье.

Врачи никаких прогнозов не делали, особенно по поводу даты отъезда. Локоть в день перелома собрали сразу, как могли, вслепую, конечно, практически наощупь. Зацементировали в согнутом до самого плеча состоянии, подвесили к шее и забыли о нем, поскольку перелом шейки бедра их заботил куда больше. Лечащий врач, высокий моложавый очкарик, пытался объяснить что-то Кате на плохом английском, почти немецком, но суть была понятна – надо лежать лежмя и поддерживать гигиену, чтобы не было пролежней, уж слово «гигиена» было понятно на всех языках.

– Но вначале не забудьте сделать взнос, – сказал врач.

– Взнос? – не поняла растерявшаяся Катя. Она собиралась, конечно же, перед отъездом дать денег, но такая слишком уж открытая просьба ее немного сбила.

– Я-я, у нас положено – каффе, тее, цукер, бонбонс для доктор. Найн алькоголь, найн сигареттен. Я скажу, что кауфен, купить, это есть взнос, – объяснил врач.

Катя поняла, что пока мама лежит в больнице, ей предстоит поддерживать сытую и сладкую жизнь в ординаторской, и с этой миссией с радостью согласилась. Каждый день названивала домой узнать, как там Лешка, но сеструха хвасталась, как она гуляет с ним около школы и какой производит на всех фурор:

– Представляешь, сначала классная увидела меня с Алешкой у школы, выскочила, глаза на лбу, лицо красное, говорит: «Крещенская, быстрей отсюда, вот увидит директриса и все, пиши пропало!» Только она скрылась, выходит сама директриса, хватает меня за руку, укатывает коляску подальше от входа и шипит мне на ухо: «Крещенская, ты в своем уме? Сейчас классная руководительница увидит тебя с коляской и все, твоя песенка спета!»

Настроение у Алены поначалу казалось вполне бодрым, она жила пока теми силами, которые были в ней до падения, в прошлой жизни, шутила, много говорила на непонятном языке даже с соседками по палате, улыбалась. Но вскоре, осознав свою полную беспомощность и бесперспективность, она впала в тихую панику и начала расклеиваться на глазах. Ее ничего не радовало, ни цветочки, купленные Катей по дороге в больницу, ни редкий, выхваченный между фильмами приход Роберта, ни письмо от Лидки и Лиски, ни-че-го. Глаза у нее потемнели, свет в них подзатух, на вопросы она, если и отвечала, то скупо, почти односложно.

Кинофестиваль уже закончился, и остро встал вопрос об отъезде, деньги были государственные, и их приходилось экономить. Свои кровно заработанные доллары – их стыдливо называли «чеки» – за выступления или издание книг за границей отправлялись мимо адресата прямо во Внешторгбанк. Командировочным выдавались суточные и какие-то копейки на мелкие, можно сказать мельчайшие, расходы, несмотря на то что личный счет в московском банке вроде как и существовал, но пользоваться им было нельзя. Поэтому продлить лечение в больнице за свой счет не представлялось возможным. Алена ненадолго оживилась, решив, что выписка и возвращение домой хоть как-то изменят ее жизнь, что дома и стены лечат, но нет, из аэропорта – опять больница. И перевозили ее тяжело, лежачую, на жестких металлических носилках, которые примотали к ряду из трех самолетных кресел, чтоб она снова не сковырнулась во время тряски или посадки.

Скорая помощь уже ждала в аэропорту, прислали зачем-то блатную, реанимационную, и машина, весело и кокетливо попискивая и играя разноцветными огоньками, помчала Крещенских не куда-нибудь, а в саму ГКБ, Главную клиническую больницу, лучше которой в СССР было не сыскать. Друзья помогли, расстарались. Надо было срочно разбираться с локтем, времени с травмы прошло уже порядочно, и операция предстояла сложная. Но ГКБ внушала страх – «полы паркетные, врачи анкетные». Врачи там были действительно с чистой, как говорится, анкетой – не состоял, не участвовал, не был, – без сомнительных пятых пунктов, проверенные, с прекрасной характеристикой и породистой биографией. А уж как лечили – это второй вопрос, любили перестраховаться, по любому поводу собирали консилиумы и обычно перекладывали ответственность на других, чтобы «как бы чего не вышло…». Зато полы там были действительно паркетные, палаты сияли чистотой и дефицитным ремонтом, медицинское оборудование удивляло своей современностью, а медсестричка бежала к вам, пританцовывая, по первому зову. Но отдаваться на волю случая совсем не хотелось. Роберт какими-то правдами и неправдами добился, чтобы из Кургана приехал сам доктор Елиазаров, хирург-ортопед, светило, придумавший удивительный аппарат, благодаря которому переломанные кости легко срастались. В общем, чтобы совпали и полы, и врачи.

Но не тут-то было.

– Этот шарлатан? Этот усач? Этот кустарь-одиночка? Эта деревня? Ноги его не будет в таком элитном учреждении, как наше! – несмотря на звонок сверху, распалялся главный врач, хотя и понимал, что звонок этот «сверху» никуда не спрячешь, операционную врачу предоставить придется. Об Елиазарове знали все, он действительно был одним из самых известных врачей Советского Союза благодаря аппарату костного синтеза и олимпийском чемпиону Брумелю, которого он спас от ампутации. Но врачи, во всяком случае многие из них, не хотели принимать этого великого самородка, попросту очень ему завидуя. И все равно Роберт через друзей добился, чтобы оперировал именно он, Елиазаров, и уже назначили для этого важного события день и час.

Не выполнить указ было невозможно, но почему бы не показать, кто в доме, то есть в ГКБ, хозяин? Ясно дело, главврач затаил неприязнь. Операция шла долго и неуверенно, не как положено. Катя с Робертом уже извелись под дверьми оперблока в ожидании, пока хоть что-нибудь скажут. Два раза могучая широкая дверь открывалась, и мимо провозили спящую красавицу, Алену, но не в послеоперационную, а дальше по коридору. Роберт только и успел спросить сестричку: «Куда это вы ее?» Оказалось, на рентген. Потом вернули обратно. Через час повезли снова. Вернули позже, все еще спящую. Елиазаров был неотступно при ней, но вид у него был достаточно обескураженный. Катя с Робертом сильно волновались, все эти странные и долгие поездки операционной каталки по больничным коридорам объяснить было трудно, оставалось только гадать. Спросить было не у кого, все только отмахивались. Елиазаров вообще сурово молчал. После нескольких часов ожидания измочаленный хирург наконец вышел.

– Не волнуйтесь, все нормально, уже просыпается… Но лучше б вы в Курган ко мне прилетели, ей-богу… Здесь просто невозможно оперировать… Просто какое-то вредительство. – Вид у него был усталый, даже опустошенный, словно он только что закончил марафон и пришел последний. – Все поставил как мог, сложно, конечно, осколки уже неправильно срослись, но ничего, справились. Сказали, что в операционной не работает рентген, так нам два раза пришлось на первый этаж ездить в их кабинет в поликлинику, вы видели! И ладно бы просто ездить, так еще и ждать в очереди! Это когда человек под наркозом и каждая минута дорога! Да и ездить туда-сюда с открытой раной тоже, знаете ли… Обязательно напишу докладную, так просто это не оставлю! Такое безобразие… Никогда не встречал подобного отношения…

Елиазаров был на самом деле взбешен, хоть бешенство это было тихим и усталым, голос не поднимал, но чувствовалось, что он еле сдерживается.

– Ладно, Роберт Иванович, не волнуйтесь, – произнес врач с какой-то ложной бодростью, – давайте посмотрим несколько дней, как оно все пойдет, и будем дальше решать про реабилитацию. Но об этом позже.

Дальше все пошло неважно. Рука, заключенная в клетку из металлических прутьев, нестерпимо ныла и болела круглые сутки, локоть распух и покраснел. Антибиотики не помогали, пришлось снова вскрывать. Самодовольный главный врач, этот эталонный мерзавец, который устроил чехарду с якобы неработающим рентгеном в операционной, зашел как-то через пару дней со своей подобострастной свитой в палату к Крещенским и, ухмыльнувшись, на голубом глазу, очень посочувствовал Роберту, что приехавшее светило-то оказался не так светел, как о нем ходит молва.

– Такие осложнения, это же надо, Роберт Иванович, такие осложнения… – удушливо сказал он и посмотрел на Алену цепкими злыми глазками. Роберт тогда по-особому на него взглянул и тихо, но очень внятно произнес:

– Пусть врач вы главный и большой, но человек вы очень маленький, микроскопический. Говно человек.

Рука долго не заживала, ноге еще предстояло срастись. Алена уже лежала дома, лицом к стенке, и двигаться особо не собиралась. Настроение у нее теперь было вечно пасмурным, душа покрылась плесенью, и она ушла в себя, решив, что ждать от жизни теперь нечего. Необъяснимая тревога на дне ее глаз выдавала вечный страх за то, что ждет ее через месяц, через год… Потом… Это «потом» не давало ей дышать полной грудью, и стоило только ей задуматься о будущем, лежачее сердце ее начинало колотиться, словно она пробежала марафон, и увеличивалось, разрастаясь до таких размеров, что пульсировало в самой голове. Этот страх не давал ей дышать, сковывал и замораживал ее, отвернутую от жизни и глядящую только в стенку.

Лидка очень за дочь волновалась. Неподвижность полностью Алену преобразила. Она поддалась ей, поплыла по течению, словно так было необходимо. Кому-то необходимо, не ей. Она пребывала в некоем постоянном оцепенении и реагировала, только когда ее тормошили. Казалось, мозги тоже пострадали от падения, они как будто плавали в киселе и откликались на жизнь с некоторым запозданием. Лидка старалась Алену приободрить, приходила с рассказами, подкладывала внука, перечисляла, что приготовила на обед и как Робочка поел, а иногда, когда все доводы заканчивались, а реакции так и не следовало, садилась к ней на кровать и от бессилья, что не может поднять дочь, начинала ее ругать:

– Вот ты давно повзрослела, но не поумнела, удивляюсь прям, как это возможно? Не понимаю! Всякое в жизни бывает, ничего не поделаешь, и у тебя, мать моя, еще не худший вариант! Надо отнестись к этому со здоровым пренебрежением! Ну да, упала, переломалась, так ничего, отлежишься и скоро встанешь на ноги! Но нет! Залегла носом в стенку, молчит. Ты сейчас хотя бы на мать-то отреагируй! – Лидка требовательно хлопнула ее по заду и посмотрела матом, хотя часто позволяла себе не только матерные взгляды, но и слова. – Покажи личико, Гюльчатай! Все рядом, все перед тобой на задних лапках, Робочка завтрак приносит, девочки убирают, я, старая жопа, на кухне с утра до вечера, лишь бы наша спящая красавица очнулась и улыбнулась! Но нет, ты, как русская сказка, чем дальше, тем страшнее! Все у тебя есть! Но знаешь, чего тебе не хватает? Пиздюлей! – выпалила Лидка и тут же увидела, как последовала реакция: Алена зашевелилась и повернулась к матери, стараясь улыбнуться.

– Ну вот, мать моя, уже что-то! Хотя это больше похоже не на улыбку, а на гримасу. Но ничего, для первого раза сойдет. А то строит тут из себя целку! Пора оживать! – Лидка была настроена решительно. Она подоткнула одеяло и помогла дочке лечь попрямее, подложив еще одну подушку ей под голову. Воздух в комнате был застоявшийся, Лидка укрыла Алену поплотнее и поковыляла, чтобы открыть окно. Ноябрьские снежинки с радостью ворвались в комнату и тут же исчезли, но свежий воздух дошел и до кровати.

– Как, оказывается, хорошо, – Алена потянула носом и улыбнулась уже по-настоящему.

– Вот, а я о чем? Научись смотреть на вещи с разных сторон. Ну лежишь, бывает. Так время это с пользой проведи! Ведь в каждом дне есть что-то важное, даже в лежачем! Книжки почитай, сама что-то напиши, чего бесцельно валяться? А то в жилах у тебя прямо трагедия течет! Отвлекись! Могу порекомендовать любимые книжки нашего Принца – «Зaнимaтeльнyю xимию» и «Зaнимaтeльнyю физикy» Пepeльмaнa. Сaмыe пpeкpacныe книги в его жизни, как говорит. Он их тебе принес, вон в прихожей лежат.

Алена от негодования завращала глазами:

– Ну нет у меня сейчас настроения, особенно на физику с химией, мам, как ты не понимаешь? Перельмана принес! Спасибо, что не «Подарок молодым хозяйкам» Молоховец! Мне ничего не хочется, ни читать, ни писать, ни есть, ни жить… Дайте мне спокойно помереть… – Алена снова попыталась повернуться к стенке, но Лидка села на край одеяла и защемила его, чтобы дочь не смогла двинуться.

– Спокойно помереть не получится! Ишь чего захотела! Жить ей, видите ли, надоело! Даже если ты в жопе, не надо быть говном! Думай о других тоже! И прекрати наконец ныть, уймись! Ты выглядишь глупо, это я тебе решительно заявляю! Приди в себя! И подумай, что мы будем делать? Давай я тебе других книжек принесу. Что тебе выбрать? Вон полки аж трещат от их количества! – от Лидки просто так было не отвязаться.

– Дай мне для начала журнал «Юность», – сказала Алена, потому что хоть что-то сказать было необходимо.

– Юность? Какая такая юность?

Алена уже не удивлялась некоторой Лидкиной рассеянности и забывчивости и напомнила, что это журнал, в котором Роберт уже лет тридцать как публикует свои стихи.

– «Юность», ах это та «Юность», – повторила Лидка, – надо же, почему-то забыла. Пойду поищу. Потерпите, детки, дайте только срок! Будет вам и белка, будет и свисток! Она где лежит, твоя «Юность»?

– Спроси у Катюли, она занимается библиотекой, – ответила уставшая Алена и, как только Лидка встала с ее постели, тотчас отвернулась к стенке.