Алена с Робой уехали в очередную командировку, на кинофестиваль в Лейпциг, и хотя бы на это время Катя старалась к Лешке никого из чужих не подпускать, хоть на две недельки обойтись без гостей, а то слишком боялась, что его снова чем-то заразят или, того хуже, сглазят. Вырос и махровым цветом расцвел в ней какой-то глубинный страх за своего ребенка, хотя, видимо, он существовал в ней изначально, целиком подчинил во время коклюша и теперь уже никуда не собирался исчезать.

Больше всех рвалась внука Крещенских увидеть Желлочка, уж она с каким удовольствием разнесла бы по Москве подробное описание Катиного первенца и наверняка что-нибудь приукрасила или, наоборот, краски бы разбавила, но нет, зная ее язык без костей и гадюкообразный характер, Лидка стояла цербером у дверей, оберегала будущее семьи и таки повесила занавесочку в уголочке.

Из близких видел Лешку пока только Принц Мудило, и то Катя долго думала, показывать ему мальца или нет. Но разрешила, родня все-таки. По коридору из кухни Принц пришел бесшумно, пригнувшись, и держа голову набок, словно предстояло сделать ему сейчас что-то очень важное, но попридержать потом это в тайне ото всех. Как и всегда, он был причесан на пробор, «взаймы», через лысину, и прямо перед самой дверью смачно плюнул на ладонь, чтобы пригладить редкие волосики. Но Катя в комнату его не пустила, показала сына издалека, встав с ребенком к окошку, а Принца остановив на самом пороге.

– Ох, ты ж какой красавец! – заранее сказал Принц, напяливая очки на нос. – Как давно я не видел маленьких, это такое упущение… Теперь хоть буду почаще подпитываться. Лидка, у меня отчаянно зачесался нос! Надо выпить за дите и за отца, который приложил руку к рождению сына! В смысле, и руку тоже! – тут Принц весело хохотнул и продолжил: – Надо выпить за здоровье Катюлечки! Но сначала за внука! Или он мне правнук? Или у вас нечего выпить? – он хитро взглянул на Лидку, зная, что есть и что она ему не откажет.

– Если ты мне вечный гражданский муж, а мальчишке я прабабушка, значит, он тебе вечный гражданский правнук, – усмехнулась Лидка, сверкнув глазами, и пошла на кухню наливать.

У Лидки в шкафчике под окошком всегда, независимо от всемирных катаклизмов и сухих законов, стояла пара бутылочек ее фирменного ликера – или как можно еще было назвать водку с яйцом и сгущенкой? Когда-то давным-давно, еще в шестидесятых, в самый расцвет магазина «Березка», Лидка в прямом смысле подсела на яичный голландский ликер «Адвокат», который там вовсю продавался – на валюту, всегда уточняла она. Ликер был скорее десертом, а не алкогольным напитком: густой, тягучий и не сильно, казалось бы, алкогольный, но создающий восхитительное настроение и согревающий внутренности. Но женскую смекалку не пропьешь. Лидка, вдоволь насмаковавшись ликером и прикинув по-хозяйски, из чего он сделан, намешала как-то раз свой первый домашний вариант, и в семье теперь, на радость ей самой и ее подругам, ликерчик не переводился. Рецептом она хоть с ними и поделилась, но те во главе с Принцем предпочитали пить только Лидкину мешанину. Лидка никогда на ликере не экономила. Готовила его просто – когда на водке, когда на коньяке, а пришло время, и на спирту. Сначала она отделяла три желтка, аккуратно, как в медицинской лаборатории, чтобы ни в коем случае не остался белок, даже его следы, который плавал потом в ликере нежелательными комочками. Все тщательно проверив, она взбивала голые желтки почти что с целой банкой сгущенки. Ну а потом в эту желтую сгущенку хорошенько вмешивался алкоголь, уж какой был в наличии. Коньяк считался всегда предпочтительней, давая и вкус, и цвет. Но с ним вечно была напряженка, чаще в ликер вливалась простая водка или даже спирт, особенно когда появился спирт с музыкальным названием «Рояль». И этот «Рояль» прекрасно шел в дело. Перед подачей на стол ликерчик надо было сильно повстряхивать, вздрачить, как любила говорить Лидка. Она перед приходом гостей ходила по квартире и активно, в такт шагам, вздрачивала бутылочку с доморощенным яичным ликером, чтобы все ингредиенты тщательно перемешались.

Принц расстарался, пришел уставший, отстояв за сливочным маслом долгую муторную очередь в «кишке» – так местные называли длинный продовольственный магазин на той стороне улицы Горького, который занимал весь первый этаж большого жилого дома. Хорошо еще, что на улице пришлось стоять недолго, мелкий противный дождь, даже не дождь, а водяная пыль, исподтишка промачивал всех с ног до головы. Выбрасывали в кишке товар чаще, чем в других продуктовых магазинах: этот все-таки находился на главной улице и должен быть образцово-показательным. Вот сегодня там образцово показали сливочное масло, по две пачки в руки. Принц одну забрал себе, другую торжественно вручил Лидке. Он всегда заходил в кишку перед походом к Крещенским в поисках хоть чего-то более или менее съестного. Но последнее время в магазине отчаянно пахло смертью – кроме заветренных костей из супового набора, поживиться было нечем. А груда сливочного масла, вывезенного в тележке в продуктовый зал, была встречена народом громким «ура!», словно предъявили наконец наследника-цесаревича. Это дело, конечно, надо было обмыть. Брусочек был хоть и двухсотграммовый, мизерный, но вполне достаточный, чтобы экономно радовать семью в течение целой недели.

– Как же тебе так повезло, а, Толь? Валентина как ни пойдет, все какая-то требуха попадается. Или встанет в очередь, простоит час, а перед ней все заканчивается. А ты прям герой! – Лидка с удивлением рассматривала пачечку масла, словно это был цветочек аленький, который привезли из-за тридевять земель.

– А потому что народ ищет, где очередь, а умный человек – где касса, – сказал Принц и аж засветился от мудрости сказанных слов.

Выпили хорошо, как, собственно, бывало и всегда – с Принцем было весело пить. «В жизни всегда есть место поводу», – любил говорить он. Весело было даже Боньке – Принц вечно ронял на пол всякую закусь, а Бонька только этого и ждал, сидя на стреме.

– Вон как он меня любит, не отходит, песик ты мой хороший, – Принц потрепал его по умной и хитрой голове. Бонька в знак признательности положил голову ему на колено, куда обязательно вскоре должно было что-то упасть со стола. Просто обязано.

Лидка всегда накрывала Толе у себя в комнате, и поговорить было вольготнее, и болтовня его никому не мешала, а болтать он был горазд, да и Робочка мог каждую минуту прийти на кухню попить чайку. Не то чтобы Принц ему мешал, нет, но его вечные размышления о политике были всегда очень долгими и нудными.

Да и сам Принц уже давно привык к такому обособленному существованию, ему даже нравилась эта мнимая интимность, уединенность, когда только он мог наслаждаться общением с Лидкой, ни с кем его не разделяя. Спорить, шутить, смеяться, да и выпивать под сурдинку. Он сам обычно приносил еду с кухни к Лидке в комнату на обширном подносе, красиво и со знанием дела расставлял тарелки на небольшом ломберном столике и усаживал Лидку всегда напротив окна, в свете, чтобы преданно на нее смотреть. Ничего за долгие годы не изменилось. Любил он ее.

Еды было не ахти, но было: гороховый супец, не из дефицитного консервированного горошка, а по старинке, из замоченного на ночь, да и чугунок со всякой запеченной всякотой – это блюдо готовила обычно Катя и очень оно всегда всех выручало. Главное, что почти не заканчивалось. Когда отъедалась половина, намешивалось еще разного, что было под рукой, – и так далее. Основу всегда составляла крупа, любая, какая была, ну разве что кроме манки. А так и перловка годилась, и ячневая, и рис, ну уж с гречкой вообще получался деликатес. К крупе добавлялось все, что плохо лежало в холодильнике, всякие остатки и останки. От бульона пожалели сразу выкинуть куриный остов – разобрать под микроскопом, мясо для вкуса точно добудется! Морковка и лук есть? В дело их! Потереть-пожарить – и в кашу! Сосиска одна-другая завалялась? Мелко порезать – и туда же! Или тушеночка на дне банки отдыхает – милое дело! Или помидорка, уже некондиционная, но сохраняемая для какого-то важного дела, – пришла и ее пора. Стебельки зелени, специи в изобилии, майонез для связки, а уж если с какого-то перепуга сыр завалялся – натереть и сверху припорошить, м-м-м-м-м, красота! Ну и разведенным бульонным кубиком все залить, и пусть в духовке полчасика постоит – цены такому блюду нет! Главное, и завтра можно разогреть, если, конечно, что-то от такой вкусноты останется. Чугунка такого хватало человек на пять-шесть. Да и Валентина свои какие-то хитрые лепешки замутила. Толе она была безмерно благодарна, что он ее устроил к Крещенским, которые стали ей как родные. К Толиному приходу всегда наяривала что-то сытное, чтоб и с собой можно было ему дать, а то живет один, бобыль бобылем. Лепешки ее были теста тяжеленького, воздуха в них не хватало, но скоры и легки на приготовление – как только Принц появлялся на пороге, Валентина начинала замешивать тесто. Стакан кефира, сода, сахар, лук, нарезанный мелко-мелко, а еще лучше натертый на терочке, мука и разведенный бульонный кубик. Все! И сразу из кухни несло подгоревшими луковыми лепешками – восхитительно!

Ликерчик с мелкими рюмочками – кордиальчики, называла их Лидка, всегда приносила сама. Кордиальчики напоминали по форме винные бокалы, но раза в три меньше, изящные, почти игрушечные, на тоненькой ножечке, они приятно ложились в руку. У Лидки в горке для посуды их было множество. Они толпились на верхней полке у дверцы в ожидании гостей и, поблескивая боками, пытались обратить на себя внимание. Но Принц ликеры не любил, предпочитал напитки покрепче, а ликеры что? Девочкин это напиток, бабоукладчик, со знанием дела говорил он.

– Лидок, ты же знаешь, я привык к напиткам, которые надо занюхивать. А этот надо молоком запивать. Или чаем. Да и с ложки есть, так не пьется. А разве водочки у тебя нету? – ласково спросил он Лидку и нежно повторил: – Водочки… давай, чтоб первая колом, вторая – соколом, остальные – мелкими пташками. За мальчонкино здоровье надо бы чего покрепче, а не эту жидкую конфету! Водочка есть? Мне уже немного надо. Каждые новые сто грамм мне уже так тяжело даются, Лидок.

– Миру не быть или тебе чаю не пить! Ты все-таки это сначала допей, а я пойду поищу. Грешновато такое не допить-то, – по-хозяйски заметила Лидка и кивнула на оставшийся глоток в кордиальчике.

Принц хряпнул ликерчика, сморщился и зачмокал, как дите, которое оторвали от титьки.

– Д-а-а-а, месячная доза сахара… Ты б меня, Лидок, поберегла, а то у меня вчера что-то в организме случилось, – и принялся за подробности вчерашнего своего состояния, что давление подскочило, и голову повело, и морда покраснела, и грустно как-то стало, и вообще он понял, что пора начать к нему относиться уважительно и бережно. А еще сообщил, что ночью вызвал неотложку, хоть и сам до сих пор не понял, зачем и по какой причине – то ли от давления, то ли от одиночества. В общем, ему вдруг захотелось сделать генеральную ревизию своего внутреннего состояния. Пока врачи ехали, давление снизилось, настроение стало игривым, да еще и врачиха оказалась хоть уже в сочных годах, но еще ладненькой, приятно смотреть.

– Раньше были времена, а теперь мгновения, раньше поднимался хер, а теперь давление, – весело подытожил Принц.

Лидка достала из морозильника бутылочку запотевшей «Столичной» и торжественно поставила на стол. Принц рассказывал, выпивал и зазывно подкрякивал после каждого пропущенного куда надо глотка.

– Эх, пошла, как к себе домой… ну вот… Только дай правильной закуски, к водочке-то. Хоть сальца кусочек, хоть килечки. Чтоб сочетание было. Ведь только истинно русский человек знает, чем отличается еда от закуски!

– Ты себя имеешь в виду или меня, русский ты человек? – игриво спросила Лидка, доставая сало из морозильника.

– Я имею в виду по ситуации! Русский – это не национальность! Это состояние души! – хохотнул Принц. – Так вот, продолжаю про вчера. Врачиха, конечно, под настроение попалась и оказалась вдобавок моего духовно-душевного уровня. Приехала вся такая сонная, плавная, стала бумажки заполнять, спрашивает у меня имя, фамилию, еще что-то, ну а меня стали обуревать влажные фантазии, вот я и сказанул зачем-то, что я ветеран двух Отечественных войн, 1812 и 1941 годов. А она записала на автомате, не поморщившись. Потом, видимо, что-то ей в цифрах не понравилось, она вгляделась и как захохочет на всю комнату басом, санитар аж вздрогнул. Потом еще и поблагодарила меня, что я ее так развеселил. Хотел даже поцеловать ее, но в последний момент засомневался, станет ли ей это наградой или наказанием.

– Господи, это что за дурацкую миниатюру ты мне тут в лицах рассказываешь? Прямо какое-то мальчишество! Ты до седых мудей дожил, а повзрослеть никак не можешь! – Лидка долго ждала, когда наконец эта интригующая история закончится. Не дождалась. Сама взяла и махнула рюмочку своего сладенького яичного и вызывающе взглянула на воркующего Принца. Но тот вида не подал, не увидел предательства, продолжая болтать, взъерошивая лысину и промокая испарину со лба жухлым носовым платком. Потом понял, что выпили без него, и посмотрел на Лидку с укоризной.

– Ну сколько лет мы с тобой общаемся, – Принц побоялся сказать «живем», – никак не могу внедрить тебе культуру пития! Тостующий пьет, Лидок, все просто, остальные ждут алавердующего, а тебе все не терпится. В общем, деньги в кассу, культуру в массы!

– Культуру! Хватил! Ты как рот-то расстегнешь, все, пиши пропало, можно помереть от жажды! – откликнулась Лидка. – У меня с тобой не жизнь, а ежедневная гибель Помпеи! – Про Помпею Лидка любила вспоминать, словно она там родилась и выросла, а тут, надо же, какая незадача, – проснулся Везувий и ей срочно пришлось уехать!

Лидка, конечно, лукавила, в душе она Принца очень даже любила, но не желала в этом признаваться прежде всего себе самой. Было в нем некое природное обаяние примитивности, естественности и доброй ребяческой наивности, чего не хватало многим из ее окружения. Все постоянно что-то друг другу доказывали, и это сильно утомляло. Принц же не доказывал ничего, он жил ненатужно, как дышал, за что Лидка его полюбила сто лет назад и продолжала любить.

Единственное, у Принца была плохая привычка – как только он начинал хмелеть, то моментально принимался обсуждать политику, в которой совершенно не разбирался, но свое веское слово обязан был вставить в любую щель. И сыпал идиотскими, прямо-таки постыдными поговорками. Водка делала его смелым. Даже очень. Лидка пустые дискуссии ненавидела, молча презирая всю эту политическую возню и стараясь всячески пресечь дальнейшие обсуждения того, в чем никто ничего не понимал, поскольку никогда не знал правды. Она в такие моменты старалась перевести разговор на любую другую тему – то на слухи про московский конкурс красоты и сомнительных участниц, практически проституток, то на отреставрированный красавец Арбат, откуда убрали весь транспорт, и теперь там можно гулять сколько угодно, заглядывая в магазинчики, где Лидка уже чем-то даже поживилась. Но Принцу все равно необходимо было высказаться.

– А где мне еще говорить, Лидок? С кем что обсуждать? Кто меня поймет и услышит? – в общем-то, он был прав, говорить ему было не с кем, да и вообще на эту опасную тему в принципе не надо было говорить. – Вон раньше как мы жили! А сейчас куда катимся? Боюсь я. Вот и высказываю мнение народа. Ведь народ – это я! Я! И все тут! – Принц протяжно, видимо от негодования, икнул и продолжил: – Все раньше Брежнева хаяли, а как было с ним хорошо и спокойно… А потом начались эти гонки на лафетах. Сначала Андропов, который шугал людей на улице в будний день. Ко мне, помнишь, в булочной милиционеры подошли и потребовали объяснения, почему это я в рабочее время хожу по магазинам и хлеб, видите ли, покупаю! Ну, каково, а? Хлеба без опаски нельзя было купить! На словах царь могучий, а на деле хер ебучий! Потом стремительный Черненко, который за свое царствование только и успел, что расстрелять директора Елисеевского магазина. Нашел тоже козла отпущения! А главное, их самих хоронить не успевали, не держала их земля. Да что тебе рассказывать, ты сама все знаешь.

– А ты к чему это все сейчас, Толь? Раньше, раньше… – вздохнула уставшая от болтовни Лидка. Она встала и подошла к своему большому окну. Из ее комнаты, а вернее, роскошной гостиной, открывался шикарный, валютный, как она говорила, вид на Исторический музей и кусочек Красной площади – мечта поэта. Дождь уже перестал, но асфальт поблескивал чернотой и провалами луж, через которые перепрыгивали прохожие в казавшихся одинаковыми черных плащах. Лидка загляделась на эту длинную сверкающую лужу и прыжки через нее, так неестественно и странно смотрелись они на чинной улице. – Ты можешь что-то изменить или на что-то повлиять? – задумчиво произнесла она. – Что тут обсуждать и зачем ворошить? Не люблю я это.

– Любишь… не любишь… – грустно промямлил Принц и зачем-то переставил солонку с середины стола на край. – Хотел бы я еще на своем веку увидеть поколение, которое не выживает, а живет…

– А с каких это пор ты стал таким несчастным? – вспучилась Лидка, – вот с этого места, пожалуйста, поподробней! Ты недоедаешь? Недопиваешь? У тебя нет квартиры и пенсии? Тебя бесплатно не лечат? Ты вообще хоть в чем-то нуждаешься? Чтобы всем еврейским детям было так же плохо, как и тебе! Чтоб ты так жил, как прибедняешься! Ишь, нахохлился, как вошь на гребне, все тебе не так… Когда ты напиваешься по самые бейцы и становишься более смелым, тебя начинает нести почем зря!

– Да я и не о себе особо, Лидок, ну как ты не понимаешь… Вон, слышала про забастовки шахтеров? В Воркуте где-то… А до нас все это слухами дошло только сейчас, больше двух лет новость ползла. Новость – уже не новость, а старость…

Принцу вдруг взгрустнулось еще больше, он помрачнел, вспомнив о чем-то своем, глаза его под толстыми стеклами очков затуманились, и он криво усмехнулся, взглянув на Лидку:

– Это ж все не может не волновать, как думаешь? Я мыслю, следовательно, я … – тут он сделал долгую паузу, – похмелился! Пусть мой футлярчик уже местами потерся, но голова-то еще варит, анализирует.

– Тебе другое надо анализировать, – не удержалась Лидка. – Кровь и мочу! Жрешь жирное, пьешь в три горла и делаешь вид, что все у тебя в норме! Так и до панкреатита недалеко или еще какой дряни! Подумай лучше об этом. Сляжешь, не дай бог, от всего этого обжорства. Кто тебя лечить будет? Что у тебя, полон дом родни? Один как перст! Или к нам тогда переедешь, буду за тобой на старости лет горшки убирать!

Шутила Лидка или нет, но Принц в душе умилился этому предложению, даже внутренне заулыбался, со звоном пнув пустую бутылку под столом. Внутреннюю улыбку сдержать не получилось, она с радостью вылезла наружу и осветила Принцево лицо, словно из принца он становился королем. Другое дело, что Принц Мудило было званием заслуженным, а Король Мудило слишком обязывало.

– А что, Лидок, я не против. Как ни крути, жизнь наша все равно похожа на лестницу в курятнике – короткая и в дерьме. Хотя, с другой стороны, если она длинная, это уже проклятье, – ты остаешься один и тебя никто не может понять. Так что всякое может быть. Но в любом случае, Лидок, твое предложение очень лестно. Ты, главное, за собой следи! Вот скажи мне, сколько можно работать? Ты ж не останавливаешься, крутишься, как белка в колесе!

– Эх, были бы силы, я б и дальше крутилась… – вздохнула Лидка и села рядом с Принцем. Она поправила волосы, которые и так были прекрасно уложены, и провела средним пальцем по отретушированной бровке, игриво оттопырив мизинчик. – У меня к тебе просьба, Толечка.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Принца. Обращение «Толечка» исторически таило опасность. Первый раз Лидка назвала его так сто лет назад, когда сообщила, что она влюбилась и Толечка должен уйти. У нее тогда случился молодой-красивый врач-сердешник, к которому она пришла показать свое сердечко и оставила его в том самом кабинете. Толю она обманывать не захотела, хоть и расписаны они никогда не были и она ничем ему не была обязана. Толя ушел и все равно остался. А с сердешником Лидка продержалась недолго. Было в нем много нарочитой галантности, некоей женскости и фальши, хотя в самом начале отношений это было им тщательно закамуфлировано. И пусть все подруги в один голос ее уговаривали, что, мол, оставь, хорошо иметь домашнего врача, но нет, Лидка была непреклонна – калибр сердешника как человека был для нее маловат: видом сокол, а голосом ворона.

Принц снова вернулся в семью, спокойно и беспрекословно, можно сказать, с радостью. В то первое свое возвращение к Лидке он отчетливо понял, что такое счастье. Что за глупости – счастье, всегда думал он. Как это понять? И дано ли его почувствовать?

Лидка с Принцем на море

А оказалось все достаточно просто: сколько с Лидкой жил и всем был доволен, а тут попросили удалиться, и он сразу почувствовал разницу. И, вернувшись, боялся свое вновь обретенное счастье потерять. Ведь оно у всех разное. Кто-то чувствовал блаженство, когда жил один, кому-то для наивысшей радости нужны были деньги или статус, ну и здоровье, конечно. А для Принца с тех самых пор счастье стало абсолютно понятным и осязаемым: когда он рассказывал Лидке свой сон и она смотрела на него с хитринкой в зеленых глазах, когда можно было с ней просто помолчать, подойти сзади и поцеловать в шейку или подумать о ней в одиночестве. Когда было кому подумать о тебе.

В один из очередных уходов, когда она назвала его Толечкой, Принц в приступе дурной правды выдал ей все, что думал. И про возраст, уже слабо годящийся для любви, – а было ей тогда, на минуточку, всего под шестьдесят! – и про вечные эти поиски неведомых зверушек на стороне, которых и мужчинами-то сложно назвать, про сплошное переплетение чудачеств и неординарных наклонностей, и про разбитое сердце потом, не только, кстати, ее, но и его тоже, про несолидность и легкомысленность, про то, что детям – Аллусе и Робочке – может быть за нее стыдно.

– Долго говоришь, время теряешь, – спокойно произнесла влюбленная Лидка. – Тебе пора собираться.

Хотя в душе не обиделась, а даже в чем-то согласилась и решила когда-нибудь об этом подумать. Думала. До следующей своей влюбленности.

Красивые…

Мелкие интрижки не шли в счет – Лидке надо было все время быть на плаву, то есть в отношениях. Иначе душа покрывалась плесенью. Она физически это ощущала, словно ее вечно молодое, гулко колотящееся сердце чуть замедлялось, ленилось лишний раз прогнать кровь, словно что-то ему мешало. В такие редкие периоды безрыбья она звонила своему Принцу, повинуясь движению души, и звала обратно: «Толечка, я буду рада, если ты вернешься, я невозможно по тебе соскучилась». Через год, месяц или неделю снова:

– Толечка…

Любое такое Лидкино обращение всегда вызывало одну и ту же реакцию. И на этот раз, услышав заветное «Толечка», ему резко стало холодно и лоб его намок.

Лидка снова поправила волосы и подтянула лямку бюстгальтера под шелковой розовой, в серую полоску кофточкой.

– Толечка, у меня к тебе большая просьба. Даже нет, важное задание. Когда мне случится умереть, я хочу, чтоб мой прах насыпали в песочные часы…

– Господи! Ты в своем уме? Лида! Ты меня пугаешь! – Толя даже приподнял очки, которые от неожиданности запотели. Создавалось впечатление, что они тоже участвуют в разговоре. – Что за странные мысли? Я тебя не узнаю!

– Это я где-то прочитала, – сразу призналась Лидка, – какая-то американская актриса тридцатых годов так завещала. Я подумала: а что, это интересное решение… Хотя глупость, конечно… туда-сюда пересыпаться… От одной мысли уже становится скучно. Да, сейчас я понимаю, что абсурд… А когда прочитала, позавидовала прямо, что человеку такие необычные идеи в голову приходят. А ты сразу в штыки! Ты вообще любое мое желание в штыки принимаешь! Что бы я ни предложила!

– Ты ж сама призналась, что мысль дурная! Это ж бред! И представляешь, изготовить такие часы! Вот прах моей жены, заложите его вместо песка в песочные часы, пусть и после смерти она продолжает работать! – хохотнул принц.

– А еще, раз уж об этом зашла речь, я хочу, чтобы меня хоронили под «Чардаш» Монти!

– Мать моя! Под «Чардаш»! – Принца ничуть этот завет не возмутил, ему просто не понравилась именно эта мелодия. – Да ты сбрендила! Где это видано – хоронить под венгерские напевы! Под быстрый цыганский танец! Тоже мне, выбрала! Еще не хватает, чтобы тебя там под эту музыку уронили! Тогда почему не под «Время, вперед»? Свиридов, он гений! Или под «Дарданеллу»? Да и Прокофьев для этого дела не так уж плох, если ты решила пойти таким нетривиальным путем, – Принц как музыкант и профессионал сразу накидал несколько вариантов для незабываемых Лидкиных похорон.

– Ну, это ты выбирай себе на проводы, а я предпочитаю «Чардаш»! Это мой выбор, и ты должен его уважать! При чем тут Свиридов? И эта твоя «Дарданелла»? – возмутилась Лидка.

– Ты сейчас правда не шутишь? – Толя снял вконец запотевшие белесые очки и протер их краем скатерки.

– Я говорю абсолютно серьезно и именно тебе! Ты меня никогда не предавал. Не стану же я просить детей, они меня просто засмеют. Во всяком случае, всерьез не примут.

– Тогда вопрос: какую версию играть? На скрипке, на мандолине? Или на фоно? Он же изначально для мандолины написал. А помнишь, как я виртуозно это делал на альте? Ты помнишь? Нет, ну скажи мне! Сначала ре минорчик, потом модуляция в ре мажор, потом снова ре минор, и заканчиваю затем в мажоре, красота! А ты по сцене порхаешь, в монисто, в легкой невесомой юбочке, вся такая поблескиваешь, ножки быстрые, я даже иногда сбивался, глядя на тебя, вернее, ты меня своими ножками сбивала! А какой звук я извлекал из моего прекрасного альта, какой тембр… И в этот момент всегда отчаянно пахло канифолью, ты у меня очень сильно ассоциировалась с этим запахом, когда порхала по сцене…

– Господи, ну что за ерунду ты несешь? – распахнула Лидка на него свои шикарные глаза. – Мне еще этого не хватало! Зачем я должна пахнуть канифолью?

– Лидок, это же было тогда! Когда я играл тебе «Чардаш»! В те далекие моменты! Я же про то время говорю… И этот отчетливый запах смолы! Я так щедро канифолил смычок! Что тебе сейчас не по нраву? Тогда же все устраивало! – Толя в очередной раз убедился, как все-таки трудно понимать женщин.

– Никто не спорит: оттанцевали ноги танго… – Лидка продолжать поговорку не стала, поскольку до нужной кондиции от своего ликерчика еще не дошла, он все-таки сильно терял градус из-за сладости. – Мы тогда были на много лет… десятков лет моложе…Нет, надо, чтобы у меня был маленький оркестрик, зачем мне соло? Особенно мандолина. Это скучно. «Чардаш» Монти, на похоронах… По-моему, довольно необычно!

– Это точно – у каждого Абрама своя программа! – довольно кивнул, улыбнувшись, Принц.

Лидка подняла бровь и следом за бровью рюмку: – Давай-ка за музыку, она все-таки очень украшает нашу жизнь. И смерть! – добавила Лидка и весело засмеялась. – Кто бы нас, дураков, сейчас послушал, психиатрическую помощь бы вызвал! И еще, знаешь, чего бы мне хотелось… Похороните меня где-то на городском кладбище, не в Переделкино. В городе людей много, не скучно, а в деревне не то…

– Хм, ну надо же, мать моя, разговоры пошли… Мне тоже тогда надо что-то придумать… – почесал лысину Принц. – Хотя б из музыки… Особо и не знаю, из чего выбирать… – и он задумался, перебирая в голове любимые мелодии. – «Брызги шампанского» слишком легкомысленно… «Русский марш» Штрауса люблю, но он для оловянных солдатиков скорее… «Болеро» Равеля?

– Нет, это слишком утомительно, надо и о людях подумать! Ты ж там не один будешь, а тут музыка целых пятнадцать минут! Шутка ли! Нет, категорически нет! Не все так любят похороны, чтобы столько стоять у гроба и слушать мелодию, хоть и хорошую! – возмутилась Лидка.

Принц понимающе кивнул и снова почесал лысину.

– Давай-ка как раз выпьем за жизнь! Пусть музыка меняется, но нам с тобой все равно надо продолжать танцевать!

– Несмотря на то что мы обсуждаем репертуар для похорон? – улыбнулась раскрасневшаяся Лидка.

– Несмотря и вопреки! Так, на чем мы остановились? – Принц слишком серьезно воспринял выбор мелодии, закинул взгляд на красивую антикварную люстру, словно именно там список и был начертан. – Танго «Забвение» Пьяццоллы можно было бы… Хотя нет, слишком грустно… но там так гармошка звучит…

– Тогда «Либертанго»… Или нет, может, что-то из Нино Рота? «Ночи Кабирии» помнишь? – предложила Лидка.

– Кабирию… Нет, совсем не в тему… В общем, буду думать…

– Не торопись, времени еще предостаточно, – пообещала Лидка.

– А я вообще уже никуда не тороплюсь, давно стал тише воды – ниже травы, а ты все еще делаешь вид, что создаю тебе проктологические проблемы!

– Что вы говорите, какое несчастье! – Лидка произнесла это деланным писклявым голосом и картинно поднесла ладонь ко лбу, как Сара Бернар для бедных.

– Да, между прочим! И если бы ты знала, сколько у меня накипело внутри, я бы потряс твой мир!

– Мой мир не надо трясти!! Уж как-нибудь перебьюсь! Ты как выпьешь, становишься слишком тревожным персонажем! – взбудоражилась Лидка.

– А ты сама хоть иногда слышишь, что говоришь? Стала какая-то ершистая… Да и настроение у тебя последнее время довольно взъерошенное, Лидок, прям не узнаю тебя! – Принц зачем-то взбаламутил лысину, чтобы показать всю степень своего негодования.

Они еще поворчали друг на друга, и спор их вскоре сам собой утих. Нарядные и румяные от алкоголя, они перешли на анекдоты, а тут Принца превзойти было невозможно!

– Вот, совсем новый анекдот! – Принц заерзал, приосанился – ему всегда необходимо было войти в роль прежде, чем начать свои рассказы:

«Брежнев и Черненко беседуют на том свете:

– Костя, а кто сейчас вместо нас правит?

– Да Миша Горбачев.

– А кто его поддерживает?

– А чего его поддерживать? Он пока сам ходит».

Принц сам захохотал, подбадривая Лидку на ответный хохот, но Лидка только и произнесла:

– Грустно, Толь.

– Тогда вот:

«Заходит Горбачев в баню. Все моющиеся отпрянули в сторону, прикрылись шайками. (Принц сделал небольшую паузу и театрально прикрыл обеими руками свой грех.)

– Да что вы, товарищи? Это же я, Михаил Сергеевич, такой же мужик, как и вы!

– Извините, Михаил Сергеевич, мы думали, вы как всегда, с Раисой Максимовной!»

И Принц снова заржал, поглядывая на Лидку. Валентина выглянула из кухни на зазывное ржание Принца и улыбнулась сама, хотя анекдот явно не слышала. У нее под ухом играла радиостанция «Маяк», вечный ее спутник, и жарились блинчики – ей явно было не до анекдотов.

Но все равно за стол усадили и Валентину. Лидка же, тоже захмелев и слегка потеряв ориентацию во времени и пространстве, приняла вдруг Валентину за свою младшую сестру Идочку, которая померла несколько лет назад, и все время с недоумением на нее поглядывала. Потратив на обсуждение своих похорон слишком много энергии и умственных сил, она сникла, отстранилась и замолчала.

Выпить Валентина любила – как не выпить-то рабочему человеку? Закинула сразу в себя, не чокаясь, первую рюмку и пошла-поехала, с радостью, улыбками и комментариями:

– Между первой и второй наливай еще одну!

– Ха! – не удержался Принц. – А поздно выпитая вторая – зря выпитая первая!

Валентина взглянула на своего благодетеля и напряглась мозгами, ища, чем ответить. И хоть баба она была городская, в ней, хмельной, сразу просыпалась деревня, могла и в танец удариться с призывом «собирайтесь, девки, в кучу, я вам чучу отчебучу!» Сначала все пила и пила ликерчик, а потом, поняв, что это не ее, перешла на более тяжелые напитки. Водку решила сэкономить хозяева́м, как говорила, и ливанула себе в рюмаху чистого «роялю» – спирт «Рояль» был в самом ходу. Но сначала произнесла тост, снова не чокаясь, за здоровье Принца, который на закате ее сил так угодил с работой у Крещенских, благодаря которым она увидела все многообразие жизни. Потом крепко хлопнула своего благодетеля по плечу, который хоть и слегка обалдел от такой резкой дерзости, но снес без ропота. Выпила смачно, задержав дыхание, словно нырнула на самую глубину, и вынырнув, скривила страшную рожу, громко выдохнув – хе! С жадностью схватила огрызок соленого огурца, словно в нем и было единственное спасение, и принялась отчаянно им занюхивать. Выпив, Валентина ненадолго зависла, прислушиваясь к себе и не реагируя на окружающую среду, но скоро взбодрилась и принялась с новой силой участвовать в жизни. Еще пара рюмок, и Принц с Валентиной, как ни в чем не бывало, стали радостно перебрасываться народными пословицами и шутками, словно было это у них издавна отрепетировано:

– Ну что, – икнул Принц, – еще по пятьдесят и в школу не пойдем?

– Ой, Толечка, ну и скажешь же! – загоготала Валентина. – В школу не пойдем! Когда это было-то! В школу!

– О! Девочки! Вспомнил! Рассказываю свежий анекдот! – Принц лукаво взглянул на своих «девочек» в предвкушении безумного смеха. «Моня, как ты относишься к своей жене? – Как к нашей власти. Немножко боюсь, немножко люблю, немножко хочу другую».

– Моня? Какой Моня? – спросила потухшая Лидка, но быстро взяла себя в руки и улыбнулась…

– Д-а-а-а, – протянула Валентина, – было бы смешно, если б не было так грустно… Немного хочу другую …

– Ну-ну… Улыбайтесь… завтра будет еще хуже… – вдруг произнесла Лидка.

– Лидок, вот ты выглядишь отрадно, а мозгами едешь, может, ликерчик и тебе уже противопоказан? Так давай на кагорчик перейдем, хотя там столько же градусов! И сахара! Или пойди, что ль, в парикмахерскую покрасься, а то седые корни у тебя пробиваются прямо в мозг! – предложил услужливый и уже прилично пьяненький Принц.

Лидка встрепенулась, сбросив с себя навалившуюся мрачную сонливость, и с вызовом ответила:

– Мне твои слова, Толь, как в жопе розы. Я б на твоем месте просто помолчала, это исключительно в твоих интересах, – огрызнулась она и более внимательно, чем обычно, посмотрела сначала на Принца, а после на Валентину, чтобы удостовериться, что это действительно не ее младшая сестра. Хотя, как показалось Лидке, чем-то они были похожи.