Так на даче нервно пересидели превращение одной страны в другую – Союз Советских Социалистических Республик в один миг стал Российской Федерацией. Роберт не выключал телевизор ни днем ни ночью, вбирая в себя скудные новости и перерабатывая их в стихи. Страдал, безумно страдал, понять, что происходит, было довольно сложно. Сидеть на даче и быть оторванным от информации было физически невыносимо.

В те августовские дни по Минскому шоссе из Таманской дивизии мимо Переделкина на Москву ехали танки, гул которых, даже скорее не гул, а низкочастотное землетрясение, явственно чувствовалось в доме даже при закрытых окнах. По телевизору в те дни показывали одну передачу – нескончаемый балет «Лебединое озеро» и иногда короткие выпуски новостей, в которых ничего не объяснялось, своеобразные новости ни о чем. После выпуска снова начинался все тот же мрачный балет про лебедей, долгий, занудный, в четырех картинах и двух актах. Озеро постепенно растекалось в море и грозило превратиться в «Лебединый океан».

Этот балет для советских людей всегда был тревожным сигналом. Первые же его такты настораживали, и независимо от того, в каком настроении находился человек, в жилах начинала стыть кровь. Как единый сигнал опасности, балет «Лебединое озеро» моментально вселял волнение и растерянность, такая уж за годы закрепилась привычка. Когда умер Брежнев, передавали «Лебединое озеро». Когда умер Андропов, в телевизоре танцевали все те же Зигфриды и Одетты. Да и когда умер Черненко, Чайковский с улыбкой слушал с небес свое похоронное детище. А путч сделал все, чтобы и старика Чайковского, и балет «Лебединое озеро» люто возненавидели. Одинаковые девушки в белых пачках бегали по сцене, стуча пуантами и изображая лебедей, три дня подряд, не переставая и не уставая. И как только Одетта и Зигфрид в самом конце балета давали клятву вечной любви друг другу и радостно встречали первые лучи восходящего солнца, шла короткая отбивка с титрами, и начиналось все по новой – из оркестровой ямы доносилась печальная мелодия гобоя, перерастающая, как говорится, в тревожную, с гулом литавр и тромбонов. И снова-здорово: совершеннолетие принца Зигфрида, охота на лебедей или до лебедей, красавица Одетта, затерявшаяся среди девушек-птиц, которой принц признается в любви. А дома ждет на смотрины мама – пора жениться! Появляется Одиллия с папой, злым волшебником, принц в восторге от Одиллии, и черт с ней, с клятвой, данной на пруду какой-то птичке! Потом раскаяние, он же принц все-таки, кровь-то голубая. Битва со злым волшебником. Победа. Любовь торжествует. Как-то так, в таком порядке. И да, самое любимое советским народом – танец маленьких лебедей, которые вчетвером, не в силах оторваться друг от друга, игриво прыгают по сцене. И снова гобои, тромбоны и нежная мелодия томления Одетты. И так три дня подряд!

Новости по ТВ. Август 1991 года

Три полноценных, сука, дня!

И без подробностей, скупо, в шесть утра в новостях наврали, что Горбачев заболел и не может исполнять обязанности президента. Их может исполнять некто Янаев. Роберт слушал и курил одну сигарету за другой. Москва была перекрыта – чрезвычайное положение, комендантский час. Повсюду стояли танки и толпились люди. И снова балет.

– Ты хоть бы натощак не курил, Робонька, мы ж с тобой договаривались, натощак нельзя, – Алена понимала, что эти слова услышаны не будут, хотя, может, и будут, но бесполезно ждать результата.

– А это не натощак, Аленушка, я еще не ложился, значит, вчерашний день еще не кончился, – на полном серьезе ответил Роберт. – Янаев… Откуда взялся этот Янаев… Кто это вообще?

– Поспи часок, все равно ничего пока не узнаем, поспи, загонишь себя совсем, – Алена видела, как изменился Роберт за эти сутки.

А врач просил не нервничать… Много этот врач понимает… Как можно не нервничать, когда так страшно…

Зато из-под пера летели стихи.

И следом еще:

Стихи действительно помогали, и прежде всего самому Роберту. Он жил стихами, да и не только он. Алена каждый раз, как муж спускался со второго этажа, вопросительно смотрела на него – почитаешь? Этот вопрос был во взгляде, вслух она его не произносила, знала, будет что – почитает. Ждала не только потому, что стихи в этой новой его жизни взлетели еще выше и были действительно прекрасны, а и потому, что если он писал, значит, был в силах и в относительном здоровье. Но… в каждом стихотворении он так или иначе прощался. Все время. Постоянно. Словно был одержим уходом. И иногда прощался очень откровенно…

* * *

В комнате повисла долгая пауза. Алена держала в дрожащих пальцах сигарету и пряталась за ее дымовой завесой, не смея поднять полные слез глаза.

– Пап, зачем ты нам это читаешь, – не выдержала Катя. – Это же невозможно слушать, так нельзя, это неправильно… Хотя бы мамку пожалей!

Слезы полились из ее глаз тоже, она закрыла лицо руками и заплакала, как маленькая девочка, горько-горько. Мама подошла к ней и крепко обняла. Обе они лили горючие слезы и обе чувствовали причину этих слез. Им казалось, что это так несправедливо: после нескольких лет хождения по мукам все равно не поверить, что все страшное уже позади, и в каждом стихотворении с ними прощаться.

– Девочки мои родные, – Роберт навис над ними и тоже обнял обеих, нежно и спасительно, словно защищая от их горьких мыслей.

Алена уткнулась ему в плечо и всхлипнула. Катя спрятала голову под родительское крыло и почувствовала себя одновременно очень счастливой и безумно несчастной.

– Девочки мои, – повторил Роберт, прижав их посильнее, – что же я могу сделать? Пишу, что пишется, внутри удержать такое не в силах. Хотите не хотите, готовлю вас, все равно этого не избежать, я это уже давно понял и принял. Опухоли нет, а предчувствие смерти осталось, засело глубоко, не выковырять. Не писать не могу – извините. Не читать вам не могу – тоже извините… Вот и поскуливаю… Жизнь идет быстрее, чем мы живем, вот и переписываю ее на бумагу, чтобы что-то осталось.

Так и стояли они одним единым существом, вросшие друг в друга и пропитанные друг другом, а как могло быть иначе? Девочки, чуть успокоившись, перестали всхлипывать и даже нашли в себе силы улыбнуться: ведь их любимый человек – вот он! – стоял перед ними, и надо было радоваться именно этому, жить этой минутой, а не думать, что станет когда-то потом.