Оторвавшись от мужа и детей, Катя летела в Париж. А там тоже все было привычным – привычные адреса, почти родная больничка, кофейный автомат, у которого во чреве всегда булькало, ставшие знакомыми медбратья и доктора, которых Катя называла уже по имени, лежащий на высоких подушках папка с заклеенными ранами на голове и безумно уставшая мама с вечно тревожными глазами. Вроде как и Париж, несбываемая для многих мечта, вечная зависть Катиных московских подруг и знакомых: вот она, Эйфелева башня, теплые круассаны с чашечкой какао в милом кафе неподалеку, женщины в маленьких черных платьях, мужчины с глазами Алена Делона, а дальше, через речку, долгая очередь в Лувр, уважительные клошары с бутылкой вина в руке и книжные развалы на набережной Сены… Казалось бы, живи, смотри, получай удовольствие… Только на самом деле все было иначе.

Жили Катя с мамой в представительской квартире в резиденции советского посольства на рю де Гренель. Что эта квартира «представляла», никто не знал, но главное – бесплатно, за постой не брали – большое подспорье и нескрываемое счастье. Посол был другом Роберта и Алены и тоже помогал чем мог.

Квартирка находилась на третьем этаже старинного особняка, построенного еще во времена Людовика XIV, может, особо и не отремонтированная с тех времен – двухкомнатная, окнами в тихий посольский двор, очень милая, старенькая, пропахшая парижской плесенью с пола до потолка. Обои в цветочек копились, спрессовываясь, на стене столетиями и представляли собой культурные слои Франции со времен «Великолепного века» до периода Пятой республики. Поклейка стояла самостоятельно, давно уже отклеившись от стенки, и была приперта длинным советским шкафом, заброшенным сюда волею судеб. На самом верху, под потолком, обои жили отдельно от стены, образуя отклячившийся длинный карман во всю длину, в котором гнездовались мыши. Почему они вели такой высокогорный образ жизни, Катя не понимала. Хотя, возможно, там было чем питаться – клейстером Людовика XIV, например. Ночью мышки активизировались, весело и от души шурша культурными слоями обоев, попискивая и ради развлечения спускаясь по занавеске на плоскогорье. Эта комната по умолчанию была отдана им на откуп, потому что Катя боялась, что в темноте они как-нибудь промахнутся мимо замызганной занавески и спланируют ей на голову, и тогда все, хана. Во второй крохотной комнате, где Катя поставила раскладушку, они тоже появлялись, но изредка, транзитом, без особых активностей. Главное, Алене эта мышиная каморка почти не надобилась, она всегда оставалась ночевать в палате рядом с мужем. И слава богу, а то с мышами у нее были очень натянутые отношения. В квартире с мышами жили, сменяя друг друга, девочки.

Письма от Лидки приходили из Москвы часто, и с посольской оказией договорились, чтобы их выдавал посольский охранник при входе, а как уж они попадали к нему, Катя не интересовалась. Лидка писала без подробностей, почти одно и то же, но сердечко Кати сжималось, когда она открывала письма от родной бабушки:

«Моя любимая девочка!

Очень скучаю по тебе! Как ты там управляешься? Скорее бы получить от тебя весточку, что уже выезжаешь. И вылетаешь. Такая тоска без тебя… Я тебя очень люблю и очень жду…

Ангела тебе в дорогу!»

«Люлечка моя золотая!

Очень скучаю! Хоть два словечка в день пиши! Я буду очень рада! Люблю тебя безмерно! Ты мне напиши, сколько дней осталось до приезда, я только и делаю, что считаю…

Твоя Лидка»

Рано утром Катя, выпив только стакан пустого чая, торопилась в метро и ехала с пересадками до станции «Порт Рояль», рядом с которой госпиталь Валь-де-Грас и находился. Всегда старалась успеть к утреннему врачебному обходу, который проходил до невозможности рано. Зачем в семь? Почему не в девять? Или хотя бы в восемь… Успевала узнать у медбратика при входе на этаж, как прошла ночь, и чуть ли не вбегала в палату к отцу. А там было все по-прежнему. Папа все еще лежал, мама все еще сидела рядом. Словно и не спали вовсе. Но улыбались, успевая за ночь очень-очень по дочке соскучиться. И начинался длинный-длинный больничный день.

Катя работала местным переводчиком: документы, вопросы врачей и медбратьев, рентгены, анализы, заключения – все, чтобы облегчить папину жизнь в госпитале. Бегала по кабинетам, поджидала врачей, выясняла подробности лечения, чтобы держать в курсе доктора Ларошеля, который требовал в Москве чуть ли не ежедневного отчета о состоянии здоровья Роберта. Вечером, возвращаясь в мышиную резиденцию, Катя передавала все отчеты дежурному, чтобы тот отправил их в приемную института, где работал Ларошель. В общем, занималась необходимой рутиной. Да и Аленин французский немного ожил и приподнял голову. Она учила его давным-давно, в начальных классах школы, и теперь активно бросилась его вспоминать и разминаться в общении с врачами.

Была только одна маленькая проблема – на жизнь совсем не хватало денег. Безденежье было полномасштабным – все ушло на саму операцию, но Алику Русковичу удалось поставить Алену в госпитале на довольствие, каким пользовались и старые французские вояки, обитавшие в госпитале Валь-де-Грас. У нее была законная койка в палате рядом с мужем и полное трехразовое питание. Не самое мишленовское, конечно, слишком уж пресное и диетическое, но вполне себе питание, с завтраком, обедом и ужином, которое Алена делила с дочкой. Им, в общем-то, вполне хватало.

Иногда после обеда, когда Роберт прикрывал глаза и засыпал, Алена с Катей шли вниз, в фойе, чтобы потолкаться у кофейного аппарата. Там часто стояла очередь из посетителей, и Алена с удовольствием их рассматривала. Многие лица были уже знакомы, а с некоторыми пациентами девочки даже здоровались.

– Мадам, вы сегодня прекрасно выглядите, – раздался у Алениного уха хриплый французский баритон.

Дяденька был в годах, видимо, какой-то отставной военный, который полеживал в больнице во время обострения застарелого ревматизма. Невысокий, в смешной полосатой пижаме, он походил на незрелого Санта Клауса, который еще не дорос до представительской функции рассекать по небу на оленях, а сидит пока в конторе и сортирует письма от детишек. Не хватало ему пока для этого ни седины, ни опыта. Воякой, наверное, он был не самым великим, но мужчиной казался вполне импозантным и обаятельным, комплименты делал прекрасно.

– А дочка ваша просто прелесть, с удовольствием на нее смотрю! Как, кстати, ваш супруг? Идет на поправку? – он был в меру вежлив и совсем не назойлив. Улыбнувшись и не всегда дожидаясь ответа, уважительно отходил от кофейного аппарата и давал девушкам в одиночестве насладиться горячим кофе.

Аппарат этот действительно был неким местом поклонения. Он привлекал своим волшебным запахом, приятным уху шелестом, красочными картинками разного вида кофейных чашек и каким-то домашним уютом. Вокруг него постоянно шло роение, и редко когда можно было купить чашечку без очереди. В Москве таких аппаратов еще не было. Надо же – машина, а сама готовит кофе! Сказка! Катя представила, с каким удивлением ее рассматривала бы Лидка.

А рядом стоял еще один автомат, который с грохотом выплевывал вкуснейшие шоколадные батончики! И «Сникерс», пусть приторно сладкий, но с целыми орешками, и «Твикс» с бисквитными палочками, покрытыми шоколадом, и «Марс» с нугой и карамелью, липкой тянущейся начинкой, и самый Катин любимый – «Баунти» с кокосом! Катя всегда копила копеечки, то есть сантимы, на один из этих восхитительных десертов, но сразу не ела, растягивала удовольствие, делилась с родителями, припрятывала огрызочек на вечер.

Еду почти не покупали, хотя все время хотелось чего-нибудь такого: свежего круассанчика с лоснящейся ветчиной и каким-то эдаким сыром, конте, грюйером или крок-месье, горячим, дымящимся, истекающим плавленым сыром на завтрак, а не просто остатки йогурта с багетом.

Иногда, когда Катя успевала вернуться домой пораньше, до закрытия магазинов, то ухватывала в уличных лавочках более или менее приличные овощи по бросовым ценам. У каждой лавочки на асфальте стоял ящик, в который в течение дня скидывали подуставшие, подбитые, а то и слегка подгнившие овощи и фрукты. Стоила вся эта зеленуха копейки, но и на нее был спрос у местных экономов. В этих ящиках вполне можно было набрать разного на суп, и картошку отсортировать для пюре, и огурцы-помидоры на довольно приличный салат. А раз в неделю в мясной лавке, и тоже перед самым закрытием, Катя иногда брала обрезки ветчины и куриную грудку со скидкой и почти истекшим сроком годности, но что с того! Это все равно было восхитительно вкусно! На воду в бутылках не тратились, пили из-под крана. А запах… каким бесподобным запахом наполнялась вечером крохотная посольская квартирка, когда Катя хозяйничала на кухне, готовя себе редкий ужин! И вот уже порезан салат (гнилого, кстати, не так уж и много), экономно залит оливковым маслом и взбрызнут лимоном с крошечкой дижонской горчицы, чуть соли с перцем и пару липких капель меда, а чесночок уже начинает в разгоряченной сковородке передавать всю свою страсть вусмерть отбитой курьей грудке, и она румянилась в масле со специями, обретая ту необходимую мягкость, которую так важно не пропустить…

Мясо стоило дороже. Мясо тоже не покупали. И вообще на всем экономили деньги. Ведь нельзя было забывать, что и в Москве ждут подарочки, и очень важно было эти ожидания оправдать. А пока писали письма:

«Мамулечка, родная! Как ты там? Все ли в порядке? Ищу тебе сапоги, но пока безнадежно – мало выхожу, вдобавок очень холодно, а теплого пальто я не взяла. Но найду! Хорошие есть без каблучка, но это тебе не подходит! Ты у нас дама на каблуках! Ничего, кто ищет, тот всегда найдет! Не кисни, пожалуйста, жди спокойно, а мы будем стараться выздоравливать. Как там Валя? Привет ей большой! И Вере Петровне. Нужно ли Толе лекарство, узнай. Люблю вас очень, будьте здоровы! Целую крепко-крепко!»

И следом приписка от Роберта:

«Не волнуйтесь за нас, мы в порядке и скоро приедем. Когда точно – сказать трудно, однако уже осталось меньше дней, чем было раньше. Как там наше юное поколение? И как старшее? Не болейте, ребятки, не надо! Ждите нас – мы появимся!

Обнимаем, целуем,

ваши Алена и Р Р Р Р…!»

Письма старались привозить с кем-то из посольских, иначе шли они невыносимо долго. И письма эти напоминали уже дневник, подробный, с отчетами, когда встали, чем позавтракали, когда вышли из дома и что купили в магазине – продукты ли, одежду или подарки домой.

Подарочки были такие себе, спокойные, без изысков: Лидке – самую большую плитку, можно сказать плитищу, бельгийского шоколада «Тоблерон» в треугольной упаковке, разделенного на дольки, чтоб удобнее было есть и угощать подруг. Еще сыра всяких видов, запахов и вкусов, китайской лапши обязательно, сливок, главное, чтоб все продукты были долгоиграющими. Как дети ждали этих маленьких гостинчиков, как блестели их глазки, когда Катя, как волшебница, доставала из яркого платка заранее припрятанный туда еще в Париже батончик «Баунти», как старший, Лешка, аккуратно, высунув язык, резал его на очень равные кусочки, ну чтоб никому, не дай бог, не досталось больше него. А из сыров дети с вожделением ждали маленькую сеточку с кругляшками плавленого сыра под прекрасным названием «La vache, qui rie» – «Корова, которая смеется».

– Мам, а почему она смеется? – спрашивал маленький Лешка, и тут же сам отвечал: – Она рада, что ее подоили и сделали нам сыр?

– Точно! – радовалась Катя. Такой очевидный ответ вряд ли пришел бы ей в голову.