Как только Дементий проводил Лиску в Париж на смену караула, Катя взяла билет на первый же рейс до Москвы. Лидка за этот месяц, что Катя была в Париже, сдала еще больше. Как-то даже стремительно. И понятно это стало сразу, как только открылась дверь квартиры. В коридоре горел весь свет, который только можно было включить: и величественные ампирные люстры – одна у входа, другая на горизонте, у двери в гостиную и в кухню, – и многорожковые красавцы-бра около каждой комнаты, и торшер, зачем-то переставленный в коридор из Робиного кабинета. Коридор выглядел торжественно и величественно, но при полном освещении, которое обычно никогда не включали, бордовые стены казались уж слишком кровавыми и тревожными.

Из Лидкиной комнаты раздавался плач, тихонький, монотонный, жалобный и совсем безнадежный, каким бывает плач слабого ребенка, который впервые в жизни столкнулся с чем-то очень обидным и горестным, когда истерика, на которую были брошены все его силы, уже прошла, а боль маленького человечка еще осталась, и как с ней справиться, непонятно. И утешить некому, мамы нет рядом… Этот тихий заунывный плач совсем не вязался с таким ослепляющим светом, Катя даже зажмурилась. Не раздеваясь, она открыла Лидкину комнату и увидела ее, совсем поникшую и старенькую. Лидка, в халатике на ночную рубашку, сидела на аккуратно убранной постели, теребила в руках голубенький носовой платочек и подвывала, слегка раскачиваясь. Волосы ее были давно некрашеными, и это очень бросалось в глаза. Граница, которая проходила по ним, отделяла седые кудри от шатенистых и четко показывала, когда Лидке стало хуже – раньше она никогда бы не позволила себе такой неряшливости.

– Как я соскучилась! – Катя бросилась к бабушке, но наткнулась на холодный, непонимающий взгляд. Лидка вздрогнула, отпрянула, но выть перестала. В комнату вошла Валентина с подносом, на котором стояла любимая Лидкина гжелевская чашка с дымящимся чаем, парой печенек, овсяных, свежих, и розетка с клубничным вареньем.

– О, наконец-то! – обрадовалась Валентина. – Как прошла-то? Я и не слышала, шелестела, наверное, на кухне. Или радио орало. Выглядишь отрадно! Как добралась?

– Нормально! А у вас тут, я вижу, не совсем?

– Ну, так… То так, то сяк… С переменными успехами… С утра вот не заладилось… лихоманит ее чего-то. На кухню не захотела идти, от чая тоже отказалась. Но я… это… все равно принесла… – отчиталась Валентина.

– Конечно, правильно, пусть постоит, может, захочет… – согласилась Катя.

Лидка вдруг подняла голову на голос и глаза ее мгновенно посветлели.

– Козочка! Ты приехала! Как вовремя! Мне надо тебе что-то сказать! Очень важное! Я решила… – Лидка замялась, отложила скомканный платочек, оперлась двумя руками о кровать и тяжело встала. Взгляд ее заметно изменился, стал более живым и сосредоточенным. – Вы будете хоронить меня под «Чардаш» Монти! Запомнишь? «Чардаш» Монти! У меня столько с ним связано… ты хорошо поняла? Запиши! «Чардаш» Монти… Чтоб звучал только он, никаких похоронных маршей, только «Чардаш»! Я все время об этом думаю, прям из головы не выходит… Мы с Толей уже обо всем договорились, он обещал проследить!

– Ты прям с места в карьер, – сказала Катя. – Давай пока подождем, ладно?! Рановато еще про чардаш.

Лидка оживилась, словно наконец исполнила то, без чего не мыслила дальнейшего существования, и скинула тяжкий груз, который так долго ее мучил. Она ясно посмотрела на внучку и знакомо улыбнулась, протянув к ней руки:

– Катюля, козочка моя любимая, иди ко мне, дай обниму… – и снова тяжело и грузно села.

Катя встала перед ней на колени, уткнулась ей в грудь и обхватила обеими руками, такую живую и родную, крепко-крепко, чтобы никто не мог отнять. Как это было явно заметно – она прямо на глазах вернулась из параллельного мира и превратилась в привычную прекрасную бабушку. Раз – и она уже здесь… Лидка гладила внучку по голове, причитая:

– Козочка моя приехала, девочка любимая… Как я соскучилась по тебе, ты не представляешь… Как там Робочка? Как Аллуся? Плохо мне одной, ох как плохо… Не могу совсем без вас, не могу… Все мне чудится что-то, боюсь всего, боюсь… Без вас боюсь… Счастье-то какое… Девочка моя, крохотка… Хотя даже в счастье есть что-то грустное…

– Почему же, Лидка, почему же? – удивилась Катя.

– Ну ты же все равно уедешь… – трагически произнесла бабушка.

И снова в слезы, вместе с Катей, но уже осознанно, небеспричинно. Было в этих слезах какое-то очищение, освобождение и даже счастье. Слезы смывали страх: для одной – что не все так плохо, как казалось еще пять минут назад, для другой – что вернулась наконец к себе в комнату, к любимой внучке, вернулась оттуда, из тьмы, где все чужое, гулкое, пыльное и гнетущее, где много стариков, тоже чужих и пыльных, залежавшихся, как товар на прилавке. Стариков полупрозрачных, недовоплотившихся, как и она сама, кем-то для чего-то избранных и живущих уже на два мира, на реальный и призрачный. И запах там такой… он явно чувствовался в том мире. Горьковато-едкий, отдаленно напоминающий запах шпал в метро или горящего каменного угля. С какими-то странными, неподвластными определению тонкими примесями опасности. В любом случае запах подземелья, пусть и не резкий, но живущий где-то в генетическом коде человека, запах, которого люди привыкли бессознательно бояться.

В тот мир уносило мгновенно, безо всяких объявлений и объяснений, словно проваливаешься куда-то, раз – и все. И ты уже среди тех, вздыхающих и вздрагивающих, озирающихся и шарахающихся друг от друга, тех, с истонченной памятью, испуганным взглядом и вечно куда-то без остановки бредущих по серому засасывающему киселю вместо пола. Как там было страшно, как там пахло опасностью…

Одна из последних Лидкиных фотографий

С Лидкиной памятью вообще творилось что-то странное, она это понимала. Оставалась ли у нее память вообще так, как она была задумана изначально? Сначала ее яркие, явные и красочные воспоминания из прошлого начали всплывать перед глазами потускневшими черно-белыми фото. С непривычки это было мучительно. Вся прошлая яркая жизнь ее превратилась в черно-белую. Объяснить она себе ничего не могла, да и пожаловаться было некому, не идти же к врачу со всякими глупостями… Глазами-то она видела цвет, но стоило ей мысленно вернуться в какие-то эпизоды ее жизни, как она моментально проваливалась в серую вязкую кашу воспоминаний. Эти бесцветные воспоминания смешивались в мозгу вместе с представлением о времени. И что когда происходило на самом деле, она понять не могла.

Зачем заведующий вселенской памятью остановил свой взгляд на Лидке и решил начать избавлять ее от непосильного груза прожитого? Выскребав всю эту накопленную за без малого восемьдесят восемь лет мешанину воспоминаний из Лидкиной головы, он вывалил ее в огромный чан и, тщательно перемешав внушительной поварешкой, по чуть-чуть возвращал ей обратно в голову. Казалось, он просто вытягивал волшебным шприцем из этого чана то, что под иглу попадалось. А попасться могло что угодно и из любого времени, прямо как в кино. То это были видения из начала пятидесятых, когда Лидка выдавала замуж Алену и перед глазами всплывали какие-то невнятные картины этой студенческой свадьбы, на которую Робочкины родители отказались приехать. То вспоминала что-то совсем незначительное, например, как застукала няньку Нюрку на воровстве двух банок консервов с крабами, то веселую и крикливую беготню в догонялки с братьями и сестрой во дворе их саратовского дома, то счастливые моменты времен балетного училища и первую ее любовь, Шурку Степанова, красавца-принца, выходящего на сцену в белых лосинах и колете, чуть прикрывающим грех.

Почему именно это? Что из этого когда происходило, ей уже было не понять, и было ли это вообще? И вот все это прошлое теперь ей казалось настоящим, очень реальным и осязаемым, до мелочей. Хотя слишком много воспоминаний из разных отрезков жизни оставалось еще и в том дымящемся чане, много, слишком много, она это знала – вот она, совсем еще маленькая, принесла найденного на улице скулящего щенка в дом, и вот ей уже на руки дают кричащий комочек, дочку, которую она только что родила. Все было перемешано, все… И вчерашний день тоже там где-то. Но она ничего этого уже не помнит.

Память была хорошенько подчищена, а последнее воспоминание, не единственное, но последнее, как любимая подруга Павочка раскладывает пасьянс, мастерски перекладывая почти потухший огрызок беломорины из одного угла рта в другой, огрызок, смачно прокрашенный ярко-красной помадой. Карты и Павочка обещают Лидке долгую и необычную жизнь. Долгую. И необычную. Она это точно помнит, она прям слышит ее хриплый и низкий голос. И было это вот-вот на днях, хотя Павочку, говорят, уже больше десяти лет как похоронили. Убили, когда она возвращалась поздним вечером к себе домой с их дачи в Переделкино. Торопилась к своему любимому коту, чтоб он один не скучал. Но это осталось в том кипящем чане, это уже не помнится. Помнятся карты, папироса и ярко накрашенный Павочкин рот с расплывшимися границами. Поэтому теперь надо Павочке срочно позвонить, уточнить пару деталей и расспросить, что еще она увидела в пасьянсе, а именно как там обозначены ее сердечные дела, ведь она только-только встретила того самого солиста свердловской оперетты, к которому так взревновал Принц.

Лидка знала, что сейчас надо сделать. Надо найти телефонную книжку. Ее взгляд вдруг мгновенно потух, она встала и достаточно легкой походкой пошла в коридор.

– Ты куда?

Катя выскочила за бабушкой, чтобы она не споткнулась о сумки с французскими гостинцами. В коридоре уже явственно пахло вонючим сыром с плесенью. Лидка поморщилась.

– Кто здесь умер? – попробовала она пошутить, хотя прозвучало это вполне серьезно. – Мне надо позвонить.

Лидка стала озираться, взгляд ее безостановочно скользил по стенам. Она пыталась найти что-то очень нужное, но натыкалась глазами на старинные гравюры в богатых рамах из красного дерева и ампирные бра, ярко освещающие каждый закуток коридора. Потом подошла к торшеру и немного отодвинула его от стены. Растерянный взгляд ее выдавал разочарование.

– А где…? – она хотела что-то спросить, но запнулась. Мысли ее были слипшимися, и она знала только одно – ей надо было что-то срочно найти, но вот что именно…

– Что ты ищешь? – спросила Катя.

– Я не помню… Мне позвонить, – повторила она, держась за стену. Пальцы ее скользили по бордовой коридорной краске, она не то гладила стенку, не то что-то проверяла. – Тут всегда висел телефон. Именно тут. Черный, большой. Вот у этой двери, – она показала на Лискину дверь. – Телефон… К нему еще карандаш был привязан. А на стенке был написан Павочкин номер. Я так его не помню. Хотя нет… Вроде К-29-78, да, именно так, К-29-78. Но где теперь телефон? Кто его снял?

Катя понимала, что номер этот еще довоенный московский, и если Лидка даже и нашла бы тот телефон, чтобы позвонить Павочке, то номер этот ее никуда уже не приведет.

– Давай попозже позвоним, сначала продукты разберем, а то я боюсь, что все испортится. Пойдем, покажу, что я тебе привезла, – Катя взяла бабушку за руку, и та послушно пошла за ней, понимая, что эта девочка теперь старшая.

– Что ты сегодня ела на обед? – спросила Катя, усаживая Лидку в кресло у стола.

– А? Я? – Лидка подняла на нее вполне ясные глаза. – Я еще не обедала!

– Ну вот, началось в колхозе утро! Ну как же, Лидия Яковлевна, – вступила в переговоры Валентина. – А бульончик с лапшичкой кто уговорил? И еще добавку попросил? А навагу я кому жарила? Вон, еще пара рыбок осталась! – Катя только сейчас поняла, чем так тяжело пахло в квартире. Навагой с французским сыром.

– Навагу! – Лидка с укором взглянула на потолок, словно кто-то жарил навагу именно там. – Это худшее, что у меня когда-либо оказалось во рту!

– Лидия Яковлевна! Я жарила по вашему рецепту! В муке! С корочкой! Или вы уже снова чайку хотите? Скипятить? – и Валентина, не дожидаясь ответа, пошла ставить чайник. Была она вполне добропорядочной, хоть и с небольшой хитрожопинкой, и очень даже правильно относилась к Лидкиному состоянию – со здоровым пренебрежением: не помнит – повторим, не понимает – объясним, забыла – напомним. И никаких сюсюканий, заискиваний и слишком активной заботы, все просто и по существу.

Удостоверившись, что Валентина скрылась за дверью, Лидка с заговорщицким видом стала шептать Кате на ухо:

– Не верь ни единому ее слову! Меня здесь вообще не кормят! Все едят, а мне не дают! Вон, мужик, в очочках такой, плюгавенький, ходит к Валентине, а делает вид, что ко мне – Лидочка, Лидочка… – Лидка аж скривилась, изображая свое к нему отношение и трагически взмахнула руками. – Приходит все время, ну чуть ли не каждый день! И сразу на кухню, эдакий мозгоклюй… Сам никакущий, лицо в возрастных ухабах, а жопа такая, что б уж лучше он передом уходил! – и она игриво хохотнула.

– Лидия Яковлевна, это ж ваш Анатолий! – донесся с кухни голос Валентины. – Он же вас навещает! Волнуется, переживает. А вы о нем так…

– Анатолий… – задумчиво повторила Лидка. – Знаем мы этих Анатолиев и эти переживания! Придет, сядет на мое место, все сметет со стола, и поминай как звали до следующего раза! Главное – нажраться! И забота у него такая приторная, тьфу! – она снова на секунду замолкла и задумалась: – Порой мне интересно, как развернулись бы события, если бы я приняла тогда другое решение…

– Ты о чем это? – поинтересовалась Катя.

Лидка, прервав свои мысли, повернулась к ней и внимательно посмотрела на внучку.

– Так, ничего…Ты знаешь, у меня в голове какие-то мусорные баки, и все туда скидывается. Я уже давно не хозяйка своей памяти, – спокойно заключила она. – Удивительно.

Валентина принесла чай с печеньем и поставила перед Лидкой.

– А где пряники? Были же пряники! Или овсяные печенья… Кто съел? – голос ее в секунду изменился, став капризным и требовательным.

Валентина удивленно на нее посмотрела и промолчала, лишь разведя руками.

– Давай лучше посмотрим, что я тебе привезла, – Катя начала доставать из большой сумки аккуратно сложенные продукты. Первым делом Лидкин любимый шоколад, «Тоблерон», огромную плитку, похожую на дубину. Лидка взяла его в руку и, резко взмахнув, подняла, как саблю, над головой. Полюбовалась им там, в вышине, и ласково сказала:

– Домой себе заберу, и херушки кто его у меня отнимет! Хе-руш-ки!

– А сыра тебе порезать? Попробуй, тут столько всего!.. – Катя вынула хорошенько запакованный небольшой плетеный подносик, покрытый виноградными листьями, на котором тесненько лежали пачки сыра разной формы: круглый камамбер из Нормандии, овальный «Caprice des Dieux», лоснящийся ломоть вонючего рокфора, треугольный, с заостренным концом бри и оранжевый круг реблошона, запах которого интеллигентно называют «пикантным», но нет, он неприлично резкий и невольно вызывающий на лице гримасу отвращения, переходящую в судороги.

Лидка сразу оживилась, мгновенно забыла про огромную плитку шоколада, положила ее к себе на колени и с детским удивлением стала рассматривать поднос с сырами:

– Ишь… Как пахнет-то… Они туда чего добавляют… для такого драматического запаха?..

Катины дни в Москве были расписаны по минутам. До следующего отъезда, а билеты в Париж были уже заказаны в Союзе писателей, оставалось не так уж и много, но дел предстояло переделать выше крыши. И по врачам с сыновьями сходить, и справки всякие взять, и дома похозяйничать, хоть там царствовала свекровь, и мужу внимание уделить, и за Лидкой понаблюдать. С родителями созванивались почти каждый вечер, но каких-то заметных улучшений у папы не наблюдалось. Роберт пока лежал, но физиотерапевт приходил с ним ежедневно заниматься. Какие-то движения уже получались, но дело шло туговато.

Лиска торопилась обратно в университет, хоть ее там, конечно, и прикрывали, но вечно это не мог делать даже декан, Робин друг, который понимал всю сложность ситуации и особо не роптал, просто намекал, что три недели отсутствия – это слишком долго, чтобы объяснить преподавателям причину отсутствия Елизаветы Крещенской перед самой сессией. В общем, время у Катерины в Москве пролетело в считаные мгновения.