Подготовка к отъезду началась с постоянных звонков – в Союз писателей, в Париж, в МИД СССР, в министерство внешних сношений, во Внешторгбанк. И по новой – в Союз писателей, в Париж, в МИД СССР, в министерство внешних сношений, во Внешторгбанк… Нужны были деньги, нужны были визы и заграничные паспорта, а главное, нужно было додержать Роберта до спасительной операции.

Он катастрофически похудел, почти ничего не ел, просто не воспринимал еду, не мог жевать, все время как-то мелко противно подкашливал. Алик прислал из Парижа специальные питательные коктейли, которыми надо было отпаивать Робика, как он его называл:

– Алена, сначала так, а после операции пойдем вразнос! Все лучшие рестораны Парижа будут наши! Поедем в наш любимый китайский на улице 26 Июля! Закажем все меню! И столетние яйца! И утку по-пекински! Робик же так любит утку по-пекински! А потом в «Серебряную башню»! И там тоже съедим утку! И будем эти утки сравнивать! – Алик говорил на высоких тонах своим чуть хрипло-гортанным голосом, но радостно и восторженно, словно операция уже позади, и все хорошо, а впереди, в лучшем случае через день, а в худшем через недельку, им предстоит это волшебное сравнение двух восхитительных уток из китайского ресторана и классического французского. Но пока были коктейли. Тягучие и маслянистые, слегка подкрашенные и с разными вкусами – на завтрак шоколадный, на обед банановый и на ужин ванильный. По двести грамм.

– Лучше бы хоть один со вкусом шашлыка, – шутила Алена.

Все потихоньку готовились к отъезду Робочки. Алена увещевала Лидку, что они ненадолго, что как только сделают операцию – а сделают ее хорошо и быстро, вот увидишь! – они сразу же вернутся, и все будет как раньше. Лидка молча кивала и мгновенно выпускала слезы, которые бесконтрольно катились у нее из глаз, капая на застиранный и некогда яркий халатик.

– Это правильно, это хорошо, это обязательно, – кивала они и тут же спрашивала: – А как же я…

Алена начинала было объяснять, что с ней неотступно Лиска и Валя, которая все это время будет ночевать на Горького, что каждый день будет наведываться Принц, что Вера Петровна обещала приезжать, она же врач, что водитель на низком старте, который привезет-отвезет что надо, да и подруги, и Лидкины, и Аленины, и что Ленечка Ларошель обещал навещать, и Феликсы, и Вова Ревзин, и Осечка Кобб…

– Да? Зачем? – удивлялась Лидка. – Зачем мне сразу столько народу? Чем я их буду кормить? – А потом тихо спрашивала: – А кто из нас уезжает?

Скорую помощь подогнали прямо к корпусу, где лежал Роберт. Катя привезла из дома его серое пальто и вязаную кепку, тоже серую, модную, крупной вязки, которую он так любил. Его, полуспящего, одели и выкатили на воздух. Катя давно не видела его таким одетым. К больнице приехала вся семья – Катя с Алешкой, Дементий, Алена с Лидкой, Лиска. Мелкого Митьку оставили на Валентину. Темнело, пошел мелкий, колючий, весенний снегодождь. Роберт очнулся и открыл глаза. Снежинки падали ему на лицо, и он улыбался. Так странно было видеть его забытую улыбку. Все теребили его за руки, а они были невозможно холодными, о чем-то глупо шутили и незаметно плакали, чтобы он не увидел. Никто уже не верил в его возвращение…

Втроем – Роберт, Алена и Катя – отправлялись в их самый грустный Париж. Из аэропорта Шарль-де-Голль уже на привычных машинах скорой помощи помчались в больницу, Алик все устроил. В течение нескольких часов его прокрутили на всевозможных аппаратах, а рентген показал классическую пневмонию – аспирационная, уточнил врач. Какой-то малюсенький кусочек еды мог когда-то попасть в трахею, оттуда в легкие, началось воспаление, организм-то очень ослаблен. Катя вспомнила, что, действительно, еще задолго до отъезда папа подавился манной кашей – сильно закашлялся, так, что брызнули слезы, и с тех самых пор все подкашливал и подкашливал. Принялись лечить эту манную пневмонию, какая операция с таким сопутствующим диагнозом? Одновременно с лечением Роберту прописали какие-то мощные общеукрепляющие средства, специальную диету, и он действительно к операции чуть повеселел и поднабрал пару килограммов.

Алик договорился со своим старым военным другом, который занимал высокий пост в правительстве, не то был министром здравоохранения, не то военным министром, Кате это было совершенно неважно, – главное, папу положили в хороший госпиталь, большой, новый, который, помимо всего прочего, славился умными врачами и современным отделением нейрохирургии.

Познакомили с хирургом, который специализировался на удалении таких опухолей, но он, как сначала решила Катя, показался не слишком надежным. Этот его недостаток нагло лез в глаза – врач был абсолютно неземной красоты. Кате это сразу не понравилось – в нем можно было найти черты всех известных красавцев-актеров: щепотка эталонного Алена Делона и кусочек слишком мужественного, скорее даже сурового, Жана Габена, голубоглазость с обаянием Роберта Редфорда и шатенистая кучерявость Марчелло Мастрояни. В общем, получился некий прекрасный собирательный образ, породисто-меланхоличный, благородно-аристократичный, вполне даже сказочный. И уж точно такое создание не должно было быть врачом. Кем угодно – но не врачом! Как он мог прилично учиться с такой-то внешностью в свой гормонально-юношеский расцвет, когда не название человеческих косточек по латыни зубрить, а за медсестричками бегать да заваливать их на пустующих больничных койках? Одни только руки врача отвечали всем необходимым для хирурга требованиям – вытянутые выразительные ладони и длинные паучьи пальцы, которые постоянно шевелились и жили, казалось, самостоятельной жизнью, пытаясь чего-то нащупать. Ногти были коротко и аккуратно подстрижены и подозрительно поблескивали, словно он только вышел от маникюрши. «Нет, не может быть, – подумала Катя. – Мужик с маникюром? Да никогда в жизни!» Они с мамой сидели в его маленьком кабинете, завешанном не многочисленными грамотами и дипломами, а семейными фотографиями, и это уже подкупало. И еще – его звали Робер, без «т» на конце, на французский манер. Это внутренне решило все Катины сомнения, та самая поставленная над «и» точка! Как знак свыше, что надо соглашаться. Да и выбора уже не было…

В день операции просили не приезжать, а позвонить в конце рабочего дня, такие там были правила. Но у Алены с Катей правила были совсем другие – как они могли оставить их Робочку одного в такой важный и страшный день? Засев напротив лифта в преисподнюю, они провожали взглядом каждого француза в белом халате, который поднимался из-под земли. Время тянулось слишком медленно, медленнее, чем хотелось. К концу шестого часа ожидания Алена уже не могла смотреть на свои любимые сигареты, а Катю воротило от кофе из автомата. Хирург, как ни странно, их хирург-красавчик, появился совсем из другого лифта, который привез его откуда-то сверху, с неба, и сказал всего лишь одно нефранцузское слово – ОК.

– ОК? Всего-навсего ОК? – переспросила Катя. – И это все, что вы можете сказать? А поподробнее?

Хирург окинул их своим делоновским взглядом, поправил смятую хирургическую рубаху милого зеленого цвета и сказал, что на подробнее нет времени, надо выпить кофе, переодеться и бежать на другую операцию, эта затянулась, а следующий пациент уже в операционной. Но, убегая, сказал:

– Не волнуйтесь, мадам, рефлексы сохранились, приходите завтра к вечеру, будут подробности! – и, красиво махнув рукой, даже точнее дланью, скрылся за углом коридора.

Бежать за ним и выпытывать подробности было как-то неуместно, решила Катя. Куда? В раздевалку? Сказал ОК – это ж уже хорошо! И чтобы подтвердить, скорее закрепить этот ответ официально, она отправилась в больничную регистратуру и попросила узнать о самочувствии Robert Kreshchensky.

– Как-как? – переспросила очкастая тетя совсем нефранцузского происхождения и при этом белозубо улыбнулась.

Кате пришлось продиктовать ей фамилию по буквам. Очкастая терпеливо все записала, прибавив пару лишних буковок, но в конце концов похожую фамилию в операционном списке нашла:

– Ему же только что сделали серьезную операцию! Его только что перевели в реанимацию! Что вы еще хотите?

Алена с Катей много чего хотели! Они хотели, чтобы все уже было позади и чтобы к ним вернулся их Роба, тот самый, который постепенно уходил от них в течение последних двух лет! И чтобы он вышел из этой белой двери, высокий, могучий, абсолютно здоровый и сказал: «Девочки, а пошли в китайский ресторан!» Они много чего хотели…

– Какая качка… Где я? Какая качка…

Операционные и реанимация находились под землей, реанимация даже еще дальше от поверхности, чем операционная. И Катю это поначалу испугало. Как страшно, ведь кто-то из пациентов из-под земли уже не возвращается… В голову лезли идиотские мысли, но папы это никак не касалось – Катя уже держала его за руку и ни за что бы не отпустила. Голова Роберта была туго перебинтована, не видно было даже глаз.

– Какая качка… Где я? Какая качка… – снова повторил Роба.

Он был подключен трубками к хитрым мигающим приборам, стоящим у головы. Еще два катетера шли прямо из-под бинтов, что делало его похожим на огромное неподвижное насекомое с длинными усиками, эдакий кокон гигантского мотылька, который начал потихоньку просыпаться и оживать после долгого превращения. Нос вдобавок закрывала кислородная маска, из-за чего половина и так неясных слов совсем съедалась. Но Катя настроилась спокойно – все это временно. Папа глубоко вздохнул и спросил, чуть повернув голову к дочке:

– Это корабль? Мы плывем? Или летим куда-то?

Роберт уже сутки лежал в реанимации. Это был огромный этаж, состоящий из маленьких стеклянных «аквариумов», и в каждом из них – человек, который должен был подавать надежду, даже если надежды уже не было. В Робину капсулу впорхнули две сестрички в зеленом, игривые и разбитные, словно работали не в реанимации, а массовиками-затейницами на деревенской свадьбе.

– О, вы-то нам и нужны, мадмуазель! – заулыбалась одна, маленькая и худенькая, как подросток. – Надо перевести! Мы с утра пытаемся с ним пообщаться, но месье не понимает по-французски. Нам надо проверить, как он выполняет команды. Попросите его сжать вашу руку.

Она размашисто жестикулировала, и Катя даже немного отошла, чтобы не попасть под раздачу. Катя с Аленой встали по обе стороны от кровати.

– Робочка, – спокойно, делая вид, что совсем не волнуется, сказала Алена. – Пожми нам руки.

Кате показалось, что папа улыбнулся. Чуть-чуть, краешком рта. И сразу с готовностью сжал их ладони. Сильно, как мог. Первое время он постоянно жаловался на сильную качку. Никаких болей, ничего, только качка. Это нормально, сказал хирург, пока покачает. «Столько места в голове освободилось, мозг в недоумении, чем заполнить», – пошутил он.

Реанимационная капсула была похожа на космический корабль в тот момент, когда, наконец, настало время для прыжка сквозь время и пространство, или как там еще пишут в фантастических романах. Командир заснул богатырским сном, надев специальный скафандр, а умные роботы уже подключили его ко всевозможным мониторам, чтобы следить во сне за его здоровьем. Все вокруг мигает, переливается, лампочки горят разноцветными огнями, там шуршит, тут гудит, здесь пищит – процесс идет!

Процесс и вправду шел, и сначала достаточно шустро. Через двое суток Роберта из космического корабля перевели сразу в обычную палату. Палата была как номер в гостинице – скромно, чисто, с большим окошком, выходящим в сад, и, главное, двумя кроватями. Рядом с Робертом всегда кто-то находился – Алена или Катя. Помимо внутренней необходимости остаться, обе еще знали французский, поэтому проблем с медбратьями – а работали в этом отделении в основном мужчины – не наблюдалось. Но госпиталь-то был военный, а «братья» вполне могли значиться лейтенантиками медслужбы. Каждое утро они приходили в палату, сажали месье Робер в каталку и куда-то с ветерком увозили. Когда возвращали, повязка на его голове становилась тоньше.

Сначала из-под повязки появились глаза. Это были его глаза, Робины. Катя сразу заметила, что его взгляд перестал быть таким вопросительным, как до операции. Казалось, ответ на вопрос, осталось ли еще у него время, чтоб пожить, был получен. Роберта подняли на ноги почти сразу. Пока только в прямом смысле. После операции долго залеживаться не давали. Сначала приказали встать. Или хотя бы сесть. Потом обрести равновесие, что каждый раз давалось с немыслимым трудом. Как только Роберт вставал на ноги, голова его куда-то уплывала, отрываясь от тела, словно ненадолго отлетая вместе с душой по каким-то неотложным делам, скажем, проконсультироваться в вышестоящих инстанциях, как поступать дальше. Он был едва способен дышать в эти мгновения, глаза его не моргали, а взгляд был абсолютно безмятежным и умиротворенным, будто он все знал заранее и не только то, что касалось его самого, но и всего вокруг. Эдакий земной ангел. Или небесный человек. То ли сочетались они в нем в такие минуты, то ли кто-то из них верховодил. Морская качка потихоньку утихомиривалась, волны успокаивались, рукой можно было не так крепко держаться за спинку кровати, а то и вовсе ее отпустить, но девочки были всегда рядом, это успокаивало.

Рядом были и друзья, всегда морально, а иногда и физически. Однажды посреди обычного дня дверь в палату открылась, и на пороге появился Иосиф Кобб собственной персоной. Это было так неожиданно – в парижской больнице, среди французских офицеров в пижамах и вдруг – Иосиф. Роберт сначала и глазам своим не поверил, да и сам Иосиф Роберта не сразу признал – тот был бритый, с огромным пластырем через весь лоб, худющий и изможденный, но глаза – глаза смотрели по-Крещенски прямо и радостно. А еще Кобб увидел, как по щеке Роберта медленно потекла слеза, которую тот, видимо, никак не мог сдержать…

– Старик… не ожидал… – слова тоже находились с трудом, а если и находились, то застревали в горле.

– Робик, дорогой мой, как я рад! Какое счастье, что я тебя наконец увидел! – Иосиф оставил тяжелые сумки с продуктами – а он никогда не появлялся с пустыми руками – у входа и подошел сначала к не менее удивленной Алене.

– Я уже и не был уверен, что когда-нибудь тебя увижу, ни тебя, ни кого-нибудь еще… – тихо произнес Роберт.

– Это все в прошлом, – забасил Иосиф. – Так ты мог думать до операции! Сейчас все иначе! Голову тебе почистили, весь мусор вынули, теперь заживешь!

– Ну, мусора в голове еще прилично осталось, не сомневайся, – попытался пошутить Роберт. – Иногда вылезает на бумагу, но пока нечитабельно. Зато я понял, что ни к чему нельзя привыкать – все временно.

– Да ладно тебе, что за настроение? – Алена решила подбодрить мужа. – Дай немного времени, и все наладится.

– Наладится… Наверное… Хотя время ничего не налаживает и ничему не учит – оно просто уходит вместе с тем, что было…

Да, настрой поначалу у Роберта был не очень. Он уже не с того угла смотрел на мир, с которого видел его раньше. Что-то, видимо, происходит с человеком, когда в прямом смысле обнажают его мысли, копошатся в мозгах, выискивая изъян.

Как только врачи разрешили, отправились в Москву. Но дела шли плохо, и стало ясно, что нужно будет снова возвращаться в больничный Париж. Роба почти не мог ходить, жаловался на то, что ноги прилипали к полу. Первый шаг удавался ему с огромным трудом, видно было, как тщательно он морально готовится, чтобы его сделать. Походка кардинально изменилась, стала стариковской, шаркающей, совсем неустойчивой. Стоило ему во время ходьбы чуть повернуть голову, его сразу вело и он хватался за стенку, чуть ли не падая. Реакции его стали замедленными, словно в фильме, который включили не на той скорости. Сказали, послеоперационная реакция – повысилось внутримозговое давление. Сильно повысилось. Нужно было срочно возвращаться туда, где делали операцию. Денег уже ни на что не хватало – все накопленное испарилось в реформу, и где брать деньги на поездку, никто не понимал. Катя бегала по инстанциям, узнавала, как можно снять во Внешторгбанке отцовские гонорары за книжки и выступления, то есть те деньги, которые многие десятилетия накапливались там с заграничных поездок, но сделать с ними ничего было нельзя. Ни потратить, ни перевести в рубли, все сразу считалось валютными махинациями, а это было уже очень серьезно – статья восемьдесят восемь, называемая в народе «бабочка», за которую в лучшем случае можно было сесть на три года, а в худшем – пойти под расстрел.

Но можно было хоть как-то попытаться выпросить отцовы деньги, потянуть с помощью друзей за необходимые ниточки и приложить к письму все справки о состоянии отцовского здоровья.

«Уважаемый!

Обращаемся к вам, как к последней надежде. Мой отец, поэт Роберт Иванович Крещенский, тяжело болен. Летом этого года он перенес операцию по поводу удаления доброкачественной опухоли мозга (менингиома). Наши французские друзья финансировали эту операцию, и она была проведена в Париже. Сейчас, спустя пять месяцев после операции, состояние папы очень усугубилось в связи с недавно перенесенным воспалением и отеком легких. Высокая температура сказалась на неврологическом состоянии. Необходима консультация и курс послеоперационной реабилитации там, где его оперировали. Финансировать это лечение больше некому. Я обращаюсь к вам с огромной просьбой дать мне возможность выкупить нужную для лечения валюту за рубли. Понимаю, что положение с валютой тяжелое, но все же надеюсь на положительное решение, ведь отец один, очень любимый, и мы хотим сделать для него все, тем более что спасти и поднять его еще возможно, главное, не упустить время.

С уважением, Екатерина Крещенская»

Такие письма множились и отправлялись в разные высокие кабинеты, но толку было чуть – никто не отзывался. Но грянул очередной съезд писателей и очередной высокий прием в Дубовом зале ЦДЛ, куда Катя и прорвалась. Прорваться было не так уж и сложно, все начальство в Союзе писателей знало про безденежье Крещенских, но помочь никто был не в силах. А дать возможность дочке поактивничать – пожалуйста, с превеликим удовольствием! Тем более обещали, что на прием пожалует сам Михаил Сергеевич, чья жена Раиса Максимовна, по слухам, души не чает в стихах Роберта Крещенского. Этим надо было как-то воспользоваться. Но одно дело прийти на прием, а другое – получить доступ к телу, которое было постоянно окружено тесной шевелящейся толпой охранников, журналистов и примкнувших к ним великих писателей. Так и было – плотное гудящее кольцо людей закрывало Горбачева со всех сторон, и сам он был похож на гигантскую пчелиную матку, вокруг которой возились и шуршали трутни.

– Михаил Сергеевич! – Катя пролезла сквозь толпу. – Я по поводу поэта Роберта Крещенского! Мне надо с вами поговорить!

По какой-то причине тонкий некрепкий голосок этот – а Кате показалось, что она прокричала на всю вселенную! – был пчелиной маткой услышан. Горбачев повернул голову на невнятный писк, выбивавшийся из всего стройного хора, и сделал заинтересованное лицо:

– Да, я вас слушаю!

Катя сделала еще шаг, наступив впопыхах на чью-то важную ногу, но даже не извинилась, а выпалила, боясь не успеть:

– Папа болен, его надо везти за границу, а средств не хватает, – начала она. Ее уважительно подпустили к телу, и она вышла в центр зудящего кольца. Говорить прилюдно о семейной просьбе ей было неловко, но речь шла о жизни отца, и она плюнула на все приличия. Рассказала о Внешторгбанке, об отцовских деньгах, которые десятилетиями там накапливались, и вот, к сожалению, настало время, когда они могут спасти отцу жизнь.

– Решим вопрос, не волнуйтесь, – подытожил Горбачев и кивнул кому-то в толпе. Тотчас к Кате подошел молодой вышколенный человек без особых внешних примет, который аккуратным почерком записал в блокнот ее имя, фамилию, номер телефона и суть вопроса.

Через пару дней деньги были переведены в один из французских банков.

Алик в Париже уже ждал. Он во что бы то ни стало хотел поставить Робика на ноги. Он за него отвечал лично, не понимая, получится его вылечить или нет. И снова лучший военный госпиталь, уже другой, дальше от центра, но еще более современный и продвинутый. Снова операция. Не такая страшная и долгая, как первая, – поставили дренаж, который стал отводить из мозга жидкость в брюшную полость. Как уж он справлялся с этой задачей, понятно не было, но на этот раз все изменения в отцовском поведении и самочувствии произошли стремительно. Мозг, избавившись от давления, очухался, расправился, взбодрился, возрадовался и стал абсолютно адекватно реагировать на жизнь. Но о том, чтоб встать на ноги, пока и не мечтали. Хотя нет, мечтали и даже очень.

– Представляешь, вернемся в Москву к моему дню рождения и сразу гостей позовем, – Роберт говорил и смотрел в потолок, где, наверное, рисовались подробные картины теплого июньского вечера, жужжащих пчел или жуков – что-то обязательно должно было жужжать, Боньки, бегущего впереди хозяина открывать гостям калитку по длинной кривобокой дорожке со склонившимися налитыми и полураспустившимися бутонами розовых пионов. – Всех-всех позовем… Коббов, Ларошелей, Ревзиных, Феликсов, даже перечислять не буду – всех!

– А мы с Лиской и Катюлей наготовим всего… Лиска так здорово готовить научилась! Тебе чего хочется?

Роберт полулежал на высоких подушках и, переведя взгляд с потолка, с любовью смотрел на жену. Какое счастье, что он вернулся, что она и девочки рядом, а весь этот ужас позади… Девочки рядом были не все время, по очереди, наездами из Москвы, а Алена около мужа оставалась постоянно. Младшей надо было как-никак продолжать учиться, хоть кроме пятерок ничего не получала, но университет, да еще журфак, да еще очный, – дело такое, хочешь не хочешь, а являться в альма-матер надо. Хоть изредка. Хорошо еще, что курс был четвертый, требования помягче, но все же. Вот Лиска и отрывалась к отцу и маме, помочь чем может и поддержать. Потом вахту принимала Катя.

В какой из столиц ситуация легче складывалась – вообще было не понять. В Москве Катя металась между двумя домами. В одном трое мальчишек, шести, трех и тридцати пяти лет, – потютюшкать, погулять, прибрать, накормить, а в другом – старая, очень любимая и не вполне здоровая душой и телом бабушка, Лидка, требующая чуть ли не большего ухода. Иногда, конечно, с ребятами помогала свекровь, скорбно вытянув ниточкой губки, но это было иногда. Хоть и на том спасибо, как говорила Лидка.

Шаги к выздоровлению. Сестра на дежурстве

Лидка постоянно требовала глаза. Глаз пришел в образе Веры Петровны, которая к жизненному закату помягчела, подобрела и изменилась настолько, что ее было не узнать. Вся желчь ее давно уже иссякла, излившись на семью Киреевских еще в молодости, когда Роберт только-только женился на Алене. С этим отношением худо-бедно свыклись, особых улучшений не ждали и даже побаивались этих мелких перемен к лучшему. Но перемены назревали. Вера Петровна вызвалась побыть с Лидкой в Аленино отсутствие, мягко, но настойчиво и доходчиво. Оказалось, что это и вправду лучший вариант. Все ее врачебные навыки, умение вести разговоры с больными, убедительность и четкость как нельзя кстати помогали в отсутствие Алены с Робочкой держать Лидку на плаву. И хоть Вера Петровна к психологии или там к психиатрии не имела никакого отношения, а была отличным военно-полевым хирургом и по совместительству офтальмологом, разговор она вела с Лидкой в единственно правильной манере, которая успокаивала, а не будоражила.

Приобщила к уходу и маленького Алешку, который с удовольствием откликался на поручения прабабушки, таскал с кухни что просили, с удовольствием таскал, чуть прикусив от напряжения язык, искал в газете нужные буквы и даже мешал ложкой кашку, если Вера Петровна очень это просила. Чувствовал свою значимость для этих двух странных стареньких бабушек. Разговаривал с ними охотно и в то же время терпеливо, объясняя простыми детскими словами обычные вещи, выколупывая самую суть и начиная зачастую со взрослого вопроса, на который и ответить-то было сложно.

– А у тебя есть тайны всей твоей жизни? – спросил вдруг Лешка у Веры Петровны, не интересуясь, в общем-то, личными тайнами, а просто-напросто отвлекая от стопки свежих газет, которые еще не были ею просмотрены. Дело у него было важное, он многослойчато складывал газету так, чтобы видно было в результате одно лишь название. После долгих манипуляций газеты получались похожими на толстенькие кошельки, набитые газетными деньгами. «Правда», «Известия» – было написано на кошельке. И кидались они легче, и в футбол ими игралось вольготно, а если уж приспичит, то можно даже было снова аккуратно развернуть и почитать.

– Рассказать тебе кое-что про моего папу? – прищурившись, спросил мальчишка прабабу Веру. – Тебе же интересно, потому что он почти твой сын!

– Нет, Лешенька, твой папа мне не сын, он мне внучатый зять, муж внучки, Катеньки, твоей мамы, – попыталась как можно доходчивей объяснить Вера Петровна. Леша внимательно посмотрел на нее своими чистыми непонимающими глазами, но легко со всем согласился.

– Ладно, – махнул он рукой, а ногой пнул под кровать один из своих рукотворных кошельков под названием «Комсомо», видимо, «Комсомольская правда». – Папа строгей мамы! И еще я знаю, что все папы и дедушки нервничают, когда голодные.

– А как это они нервничают? – Вера Петровна сделала удивленное лицо.

– А вот так: р-р-р-р-р! – обнажил Лешка свои мелкие зубки. – Ну, что еще у него интересного? – задал он вопрос куда-то в воздух, хитро при этом взглянув на Веру Петровну, которая выглядела очень заинтригованно.

– Рассказывай!

– Еще у него много черных инструментов, красивых, но почему-то не блестящих. Да и вообще много чего интересного есть, – Лешка на секунду задумался и торжественно выговорил, – э-лек-три-чест-во, например.

– Ух ты! Не может быть! – если бы Вера Петровна умела свистеть, она бы, вероятно, присвистнула!

– Да! А еще он у меня умеет делать суп-пуре!

– Да он у тебя просто волшебник! Суп-пюре! Из чего, интересно? – заинтересованно спросила бабушка-прабабушка.

– Из чего? Это тайна! – выпалил Лешка.

– Тайна? От меня? Я ж твоя прабабушка! Какие от меня могут быть тайны? – прабаба Вера сделала вид, что ее эта новость очень расстроила.

– Ладно, скажу! Из картошки! Картошку-пуре он делает! Он до меня еще научился все это делать, давным-давно! – почти шепотом сказал Лешка Вере Петровне на ухо. А потом добавил:

– А сейчас ты готова? Я тебе скажу свою самую большую тайну! Папа умеет есть даже! Это самая крупная тайна всей моей жизни!

– Надо же! Какой он молодец! Это он тебя научил? – спросила Вера Петровна.

– Да, он обещал еще меня всякому разному научить, я тогда тебе буду рассказывать, вдруг ты еще не все знаешь?