Причина, по которой Роберт оказался в больнице, была и в этот раз скрыта Аленой даже от Лидки с Лиской, от друзей тоже, тем более от всяких там любопытных Желлочек, моментально разносящих слухи и сплетни по всему городу. Зачем лишний раз беспокоить родных? Дома и так забот хватало. Уж таким Алена была человеком, тянула все на себе из последних сил, чтобы поберечь девочек, не хотелось их снова волновать. Всем сказали, что, мол, в очередной раз открылась язва, привычное, к сожалению, это было для Роберта дело, изматывающее годами, да что там годами, десятилетиями. Так поначалу и казалось – любая еда сейчас у него вызывала тошноту, он почти перестал есть, за короткое время сильно похудел, ослаб и стал почему-то подкашливать.

– Робочка, тебе надо поесть, давай хоть ложечку молочного супчика, – у его постели танцевали все – от Лидки до младшей, Лиски.

– Пап, ну можно же за мое здоровье, ну пап! – Лиска пыталась пропихнуть под сурдинку хоть кусочек сыра, его не очень-то отцу и можно было, но Роберт так его любил…

– Нет, девочки, давайте попозже, я еще не голоден, – говорил он, пытаясь улыбнуться.

Ноги его уже совсем не держали, и чтобы пересадить его в кресло, Катя спокойно, без усилий приподнимала его и сажала – весом он стал с подростка, вес слетал с него с невероятной быстротой.

– Дожили, на руках меня носишь… Я теперь понимаю, что в любой ситуации можно найти плюсы… Вот скажи, какой отец может похвастаться, что его дочь на руках носит?

– Ну, это плюс сомнительный, – улыбнулась Катя. – Еще какие-то есть?

– Найдем, – Роберт задумался. – Вот, пожалуйста:

– Пап, это на самом деле здорово, – Катя удобно усадила отца в кресло, подперев его подушкой, чтобы он не сползал. – Если пишутся стихи, значит, все поправимо. Чего тебе дать? Свежие газетки? Или к телевизору хочешь?

– Да нет, дай-ка мне ручку, я подумаю…

Минут через десять, когда Катя заглянула к папе в кабинет, он протянул ей листок.

– Мамке только не показывай, – грустно произнес он. – Потом как-нибудь.

В больнице его сразу положили в неврологическое отделение, и тут он, вроде как осознав, что находится по нужному адресу, стал снова все чаще и чаще отключаться, совершенно неожиданно и в самых неподходящих местах, словно кто-то дал ему для этого отмашку. Врачи заерзали, заволновались, попытались было приступы утихомирить, но перезагрузили пациента тяжелыми препаратами и превратили его в вечно спящего полуовоща. Ведь когда человек спит, он же не падает в обморок! Так, видимо, и решили. Когда Роберт открывал глаза, взгляд у него был вечно вопросительный. В любое время суток он был одинаково вопросительный. Глубокий и страшный. Роберт все время что-то хотел у Кати или Алены спросить, когда ненадолго приходил в себя, но веки его быстро наливались, тяжелели, и он снова возвращался туда, в таблеточное царство.

Через неделю спящего состояния его перевели в другую палату, в которой было еще два таких же спящих человека. На вопрос, почему перевели, ответили, что за ними одинаковый уход, так сестрам удобнее – сделала укол и на полдня об их существовании можно забыть. Алена почти сутками сидела рядом с мужем, уезжая домой, только чтобы принять душ, пару часов поспать и переодеться, остальное время не отходила от его постели. Об операции заговаривали все чаще и чаще. Опухоль, видимо, вошла в силу и по-хозяйски устроилась в мозгу, все сильнее и сильнее напирая на соседние с ней ткани.

– Кукочка, давай думать, как нам быть, – мама за последние месяцы тоже сильно сдала, устала и осунулась, постоянные нервы и бессонные ночи делали свое дело.

Они сидели на кухне, Алена заняла Робино место под желтым абажуром большой настольной бронзовой лампы, Катя устроилась в мягком кресле кормить Митьку. Митька присосался к соске, ел жадно и быстро, словно боялся, что ему не хватит. Но ему всегда хватало, и он смешно отваливался, заснув, но при этом хитро улыбаясь и закатывая глазки. Бонька сидел у Катиных ног и смотрел на эту трогательную картину с собачьим восхищением, у него, у старого вояки, млело сердце от этой картины, а в носу щекотало от волнующего и ни с чем не сравнимого младенческого запаха. Катя погладила пса, и тот преданно положил ей голову на колено, слегка толкнув носом спящего малыша.

– Надо делать операцию, куда дальше-то ждать? – ответила Катя.

– У нас есть другие варианты? – Алена прикурила еще одну сигарету от той, которую не успела погасить, и жадно затянулась дымом.

– Какие? Смотреть, как растет опухоль? Он же скоро и ходить из-за нее не сможет, может, и разговаривать тоже… Будет просто быстро затухать, теряя все навыки. А может, боли какие-нибудь начнутся, откуда я знаю? – Катя поежилась, ей стало страшно от того, что она себе напредставляла. – И посмотри, как он похудел за последнее время, я его без усилий поднимаю. И кашляет почему-то. Надо срочно что-то делать! Хватит, вон сколько ждали и сколько времени потеряли!

– Но в ГКБ я его точно не оставлю, и операцию мы тут стопроцентно делать не будем! Вспомни, как они мне с локтем напортачили! – мама приподняла распухший и несгибаемый сустав в знак доказательства своих слов. – Сколько я после операции мучилась, да и до сих пор болит, уж сколько времени прошло, а воспаление никак не уходит…

– А какие у нас еще есть возможности? Нейрохирургия? Так там нас полтора года от вегетососудистой дистонии лечили, сколько времени было потеряно, тоже, знаешь ли, не самые добрые воспоминания… – Митька заворочался, пытаясь вынуть хоть одну ручку из туго завернутого одеяла и на всякий случай приоткрыл один глаз. Увидев, что все на своих местах, снова сладко улыбнулся и забылся.

– Леня будет настаивать на ГКБ, Иосиф тоже будет выбирать из тех врачей, кого знает… То есть мы пойдем по второму кругу и снова потеряем время… Может, к Алику обратиться? В Париж поехать? – вслух подумала Алена. – Хотя денег у нас почти не осталось… На оплату операции уж точно…

Накопленные за жизнь деньги ухнули у всех в реформу. В одночасье, вернее, в три дня – столько времени было отведено на обмен крупных купюр – пятидесяти- и сторублевых – по всей стране. Сказали, крупные просто-напросто отменят. Крещенские и глазом не успели моргнуть, как нажитые сбережения превратились в прах. Собственно, это произошло у всех без исключения: о замене банкнот сообщили по телевидению ровно в девять часов вечера по Москве. Время, когда все магазины, почта и всякое такое было уже закрыто.

Раньше всех позвонила Валентина. Кто-то из ее старых друзей с завода, которые жили теперь на Дальнем Востоке, позвонили и предупредили ее о надвигающейся конфискации. Так и сказали – никакая не реформа, а конфискация. Она быстренько позвонила Крещенским, а сама, пока никто еще ничего не начал подозревать, помчалась разменивать крупные купюры – а у нее все-таки что-то скоплено было, – в кассы метро и на вокзал. В метро разменяла две бумажки по пятьдесят, а на вокзале купила четыре целых купе на поезд «Москва – Владивосток», восемнадцать мест на поезд «Москва – Биробиджан» и полвагона самых дорогих мест в Анапу. Билетов было полно – январь, никто никуда не уезжал. Скупив все что можно, она после окончания обмена спокойно сдала все эти ненужные билеты и получила возврат уже новыми деньгами. «Голь на выдумки хитра», – похвасталась она. Крещенским заниматься спасением нажитого было уже поздно, да и денег накопилось намного больше, чем у Валентины на два вагона билетов. В общем, на жизнь своих мелких денег почти не осталось, стали задумываться о том, чтобы сдать новую огромную квартиру на Горького и переехать на любимую дачу. Но об этом только грезилось, а пока на повестке дня стоял самый главный вопрос – об операции.

С Аликом Русковичем Крещенские были знакомы с давних времен, еще с 1968 года, когда впервые увиделись с ним на Каннском кинофестивале, на Лазурном берегу во Франции. После очередных показов кинофильмов они вернулись в отель «Карлтон» и решили пойти поужинать в шикарный гостиничный ресторан. Ужины для членов жюри были оплачены, но нередко уже на еду не хватало сил, да и денег тоже – за супругу никто не платил, и Роберт так, чтоб никто ничего не заметил, делил свою порцию пополам. Но замечали. Официанты фыркали и презрительно посматривали. Стыдно было, конечно, но денег брать было неоткуда, суточные – копейки. Но тут на сэкономленные решили пойти шикануть, тем более не одни, а со знакомым из жюри, режиссером Николаем Озеровским. Сидели болтали за скромным салатиком, как вдруг услышали, как огромный зал с мраморными колоннами заполнился возгласами: «Алик!», «Рускович!». По ряду между столиками шел очень изысканный мужчина небольшого роста, в очках, с мудрыми, но грустными еврейскими глазами. Он двигался по залу, раскланиваясь со знакомыми, и видно было, что кого-то искал взглядом.

– О, я забыл вам сказать, что ко мне друг должен подойти, – сказал Озеровский. – Вот как раз и он. Очень хороший человек.

Мужчина нашел нужный ему столик, издалека помахал Николаю и пошел, все еще раскланиваясь по дороге с посетителями, в их сторону. Алена и Роберт с удивлением следили за Аликом: мужчины вставали и почтительно жали ему руку, женщины жеманно подставляли для поцелуя щечку. Но вот тернистый путь по ресторану привел, наконец, в нужное место, и Алик, раскланявшись, подсел к столу. Подсел к столу и остался на несколько десятилетий.

Так и задружились тогда, крепко задружились. Он жил в Париже, Крещенские – в Москве, но близким отношениям это совершенно не мешало. Алик, когда прилетал в Москву, а случалось это довольно часто, всегда останавливался в гостинице «Националь», чтоб до Крещенских можно было дойти пешком за пять минут. Появлялся, слушал новые Робины стихи, читал свои, потом хорошо и со вкусом выпивал, азартно заедал капустной кулебякой, которую накануне ему всегда пекла Лидка – готовилась к его приходу. Каждое его посещение надолго запоминалось и становилось настоящим праздником, он был широким, образованным, харизматичным, очень умным, с прекрасным чувством юмора и мыслил абсолютно нестандартно. Но одновременно очень властным и категоричным, что совсем его не портило, а добавляло в него еще больше изюма. В Москве вокруг него вилась куча друзей, известных актеров, художников, писателей, но любил столоваться он только у Крещенских. Приходил, приводил с собой толпу людей, и это никого из Крещенских не смущало – с ним всегда было легко и хорошо. А как шикарно он принимал Крещенских в Париже! Они ездили по старинными окрестным замкам, точь-в-точь мушкетерским, ходили в закрытые клубы, где Алик вальяжно выкуривал толстую вонючую сигару, которая стоила дороже, чем роскошный ужин на троих, посещали самые шикарные рестораны и говорили, говорили, говорили…

– Ни о чем не думайте, – сказал Алик, услышав про Роберта. – Будет ему лучшая клиника и лучшие врачи. Мы поставим его на ноги, даже не сомневайтесь, – голос его по телефону звучал настолько уверенно, по делу и безо всяких расшаркиваний и соболезнований, что Алена свободно вздохнула. Впервые за многие месяцы. В ее горле до этого постоянно стоял ком, от которого она никак не могла избавиться. А тут вдруг вздохнула… Ей на секунду показалось, что проблема практически решена. Но только, конечно, показалось.

В больнице Роберт уже почти не приходил в сознание. Опухоль, видимо, в последние месяцы разрасталась намного быстрее, чем в последние годы, и теперь уже стала поддавливать на мозг более агрессивно. Поведение Роберта сильно изменилось, стало непредсказуемым. Он часто уходил из палаты, мог босиком выйти ночью на улицу и отправиться домой, и чтобы предотвратить эти частые всплески, его постоянно загружали лекарствами. Вот и спал он себе тихо, никому не мешая, спал, поджав коленки к животу, словно зародыш, и просыпаться не хотел. Утром медсестры делали ему укол, приподнимали спинку кровати, чтобы отделить день от ночи. Он покорно сползал вниз и продолжал так лежать, скрюченно и безвольно. Ближе к ночи пожилая дежурная сестричка, недовольно бурча что-то себе под нос и вплывая ненадолго в палату, снова делала укол и опускала спинку кровати. Но поскольку Роберт и так все время спал, самостоятельная жизнь кроватной спинки на его существование особо не влияла.

Каждый день в его палате умирали люди. Уходили, как на работу. Высокие чины и звания здесь были совершенно не важны. Когда Катя подъезжала к больнице, ей было нестерпимо страшно, страшно, как маленькой девочке, которая может вдруг потерять своего любимого родителя. Соседи по палате уходили, отец, маленький, высохший и беспомощный, оставался. Эта «реанимационная» палата была прямой дорогой на кладбище. Об этом говорил и запах, который невозможно было выветрить из палаты, запах смерти. Никакая хлорка его не гасила. Чем пахла смерть, было не очень-то и понятно, но запах этот не пугал, а удивлял – совсем не больничная история, не химическая, скорее природная. Он был плотным, сладковатым, как пахнет зрелый мед и прелое сено, которое вобрало в себя пыль и землю, солнечные лучи и душистые травы. Он просачивался в коридор, ошеломлял, удивлял, бил по ноздрям, и уже на подходе хотелось замедлить ход – срабатывало инстинктивное, но необъяснимое чувство опасности перед этим запахом. Нужен был глубокий вдох, прежде чем открыть дверь. А за дверью всегда все было тихо и скорбно, лишь тикали приборы и часы, отмеряющие жизнь. Все спали. Но кто-то уже не просыпался. Однажды, придя в больницу, Катя застала маму в слезах – умер один из соседей по палате.

– Понимаешь, – Алена плакала горько, словно потеряла кого-то из близких, – он умирал один! У меня на глазах! Ни врача, ни медсестры… Я взяла его за руку, он так сильно сжал ее, словно только этого и ждал, чтобы перестать мучиться и уйти. И просто перестал дышать… А руку мою не отпустил, не обмяк, мне так страшно стало… – и снова отчаянно захлюпала.

– А от чего он умер?

– А от чего они тут умирают? – вопросом на вопрос ответила мама, вытирая глаза. – От жизни. Мозговые нарушения. Совсем уже безнадежные. Тяжелые диагнозы. Видишь, почти все без сознания. Никакого будущего. Но Робочку-то мы вытащим, в этом и сомнения нет! – Алена сразу приосанилась, будто в этот самый миг решилась на что-то очень важное:

– Главное, забрать его отсюда побыстрей.

– Нам необходимо с вами посоветоваться, – сказал лечащий врач после того, как Роберт пролежал в таком овощном состоянии целый месяц. – Вчера был консилиум, на котором решили, что Роберта Ивановича необходимо перевести в шестой корпус, – и замолчал, ожидая реакции от Алены с Катей.

Шестой корпус. Про него знали все. Особенно из неврологического отделения. Это был приговор. Дорога в одну сторону. Это означало, что Роберт больше никогда из больницы не выйдет, что лечить его больше не будут, а просто на этой койке и в этом состоянии перевезут туда, в шестой корпус, подключат капельницу, которая и будет всю оставшуюся жизнь вливать в него нейролептики и транквилизаторы. Шестой корпус. Психушка ГКБ.

– Нет, мы его отсюда заберем, – спокойно ответила Алена.

Врач поднял на Алену свои лохматые брови. Странно, от такого щедрого предложения еще никто из родственников не отказывался – не мучиться с кормлениями, гигиеной и пролежнями и вообще ни о чем не думать.

– Подумайте хорошенько. Дома вам будет трудно его содержать. Прежним он уже не станет. Никогда, – врач покачал головой. – Поверьте, в шестом ему обеспечат полный уход, с ним постоянно будут заниматься. А вы станете его иногда навещать.

«Иногда навещать! Что значит иногда?» – подумала Алена. Она и не собиралась от него отходить! А в шестом корпусе с посещениями туго, только в выходные, и то часы были строго ограничены. Она упрямо мотнула головой и решила об этом даже не думать, а просто готовиться к отъезду.