Лиска тоже подвыросла давно и громко заявила о себе. Человеком она росла очень хорошим и добрым, но диковатым и совершенно необщительным. Когда приходили гости, то торчала в основном на кухне, к столу не садилась. Готовила прекрасно и этим отговаривалась, мол, занята, отойти не могу, сгорит все. Училась прекрасно, хотя один предмет ей все-таки не удавался. Физкультура. Никаких «ура» в этом слове не было. С Лискиной точки зрения ничего бессмысленнее для студентов, почти взрослых и местами умных людей, придумать было нельзя. Лиска проявила смекалку и уговорила доктора Ларошеля написать ей отвод от физкультуры, навечно. Ларошель все эти блатные справки-записки не поощрял, но Лиска так умоляла, что доктор пошел на поводу.

Отделение ургентной хирургии.

С П Р А В К А

Выдана почти новорожденной Крещенской Е.Р. Под нажимом рыдающей мамочки Киреевской А.Б., находящейся в одурманенном состоянии после возвращения из Арабских Эмиратов и исхода непрошеных гостей, в том, что она (Крещенская Е.Р., законнорожденная от Крещенского Р.И.) действительно является симулянткой и никогда не хочет посещать занятий по физкультуре, т. к., во-первых, лентяйка, во-вторых, не любит коллектив студентов-единомышленников, а в-третьих, боится расстаться с жирком, который с колоссальным трудом накопила в наше непростое и голодное время перестройки.

Написано собственноручно, в полном здравии и с любовью.

Руководитель клиники Доктор медицинских наук Профессор Л.М. Ларошель. Москва, не Кремль, а Полянка. 25.02.90

Так что просьбу Ленечка исполнил, справку написал – вроде как и взятки гладки.

Но и без этой проклятой физкультуры Лиска прекрасно закончила свой журфак, в Америках на практике отбыла, приехала в перестроечную Москву и окунулась в андеграунд. Возраст был такой, свободный, андеграундный: квартирники, русский рок, бесчисленные странные друзья… Один квартирник и на Горького устроила. Вернее, устроила его Алена, которая побоялась отпускать ребенка черт-те куда в Бескудниково на неизвестную квартиру, до которой и от метро далеко, и через пустырь идти, а обратно и вовсе незнамо как. Вот Алена и подумала, что уж лучше дома. Но только с одним условием, пригрозила она, подняв к потолку палец, как любили это делать женщины в семье Крещенских.

– Пусть все снимут обувь! – произнесла она угрожающе.

Красавица

Главное, Робочке мешать никто не будет, его только что положили в больницу на обследование, как сказали Лиске, поэтому можно будет всех пришедших разместить в гостиной. Как только все решили, Лидка стала пытать Лиску, сколько конкретно придет народу.

– Не знаю, – задумчиво отвечала Лиска.

– Ну какая же ты хозяйка, если не знаешь, сколько к тебе придет гостей! – возмущалась бабушка, закатывая глаза к потолку и заламывая руки.

– Ну это же квартирник, бабуль! Тут никогда не известно, сколько придет народу! – пыталась объяснить Лиска.

– В смысле, мать моя? Я понимаю, что к нам на квартиру придут, куда ж еще? Только почему ты не знаешь, кого ты приглашаешь? – не переставала удивляться бабушка.

– Н-у-у-у, приглашаю не только я, – начала было Лиска.

– Т-а-а-а-к, с этого места поподробней, пожалуйста! Я человек нежный и впечатлительный и понимаю, что эмоции обогащают нашу жизнь, но могут ее и уничтожить. Ты мне хочешь сказать, что в дом известного советского поэта придут совершенно чужие люди? Звучит зловеще! А тебе никогда не приходило в голову, что среди них могут быть враги народа и даже… – Лидка подняла свой кривоватый указательный палец вверх, – стукачи! Или девушки наилегчайшего поведения? А если будет дебош и придет милиция? К нам в дом – и милиция! Ты об этом не подумала?

Вдруг то ли она что-то вспомнила, то ли, наоборот, забыла, резко замолчала, но палец вниз не опустила, так и осталась стоять посреди кухни, как унтер-офицерская вдова. В голове у нее воцарилась полная тишина.

– О чем я сейчас? – тихо спросила она. – Мы ж о чем-то важном говорили.

– О квартирнике… – напомнила Лиска.

– О чем? Что это? – не поняла Лидка.

– Ну, что ко мне гости придут скоро…

– Гости… гости придут… а у нас еще ничего не готово. Сколько человек? – Лидка опустила наконец свой зловещий палец и вопросительно посмотрела на внучку.

– Я не знаю… – повторила Лиска.

– А как же ты приглашаешь людей в дом и не знаешь, на сколько человек готовить?

– А я не буду их кормить… – Лиска уже сама не знала, как окончить этот разговор.

– Так, я опять ничего не понимаю! Не делай в очередной раз из меня сумасшедшую! Ты зовешь гостей и не будешь их кормить?! И ты мне это здесь рассказываешь на полном серьезе? Ничем не рискуя? А зачем тогда, скажи на милость, они придут? – бабушка встала в позе сахарницы – руки в боки – и требовательно посмотрела на внучку.

– Они придут послушать музыку, или, скажем проще, я их собираюсь на пару часов приютить, – и добавила, чтобы прозвучать более весомо: – Мне мама разрешила.

– Приютить, – повторила Лидка. – А это вообще очень плохо звучит…

Лидка так и осталась в неведении по поводу квартирника, но через пару дней в хоромы Крещенских действительно начали звонить странные московские типажи. Первым пришел Лискин приятель:

– Спрячь-ка ты по возможности все мелкие предметы, я эту публику знаю хорошо…

Крещенские женщины заволновались и пошли складывать в кошелки бронзовые пепельницы, зажигалки, ручки, мелкие статуэтки, украшающие коридор. На всякий случай убрали вазы, богатые подсвечники и оттащили полмешка сахарного песка, припрятанного под вешалкой в прихожей. В коридоре стало пустынно и грустно.

И вот начали сползаться гости. Именно сползаться – вида они были потрепанного, взгляды их блуждали, а движения были слишком выверенными и плавными, почти как у кордебалета Большого театра. Кривенькие улыбки не покидали их лиц, а от одежды выразительно пахло. Но когда они разувались, Алена каждый раз жалела, что поставила это главным условием: уж лучше бы они оставались в обуви – смрад стоял убедительный. По мере накопления гостей в коридоре росла аккуратная дорожка из грязной, стоптанной и невозможно вонючей обуви, которая приближалась уже к гостиной, наполняя запахом казармы всю квартиру. Существа продолжали наводнять богатые хоромы, опасливо оглядываясь и чуть вжимая от страха голову в плечи. Они щурились, как вампиры, на яркий свет антикварной люстры, рассматривали гравюры в музейных рамах, мебель в стиле ампир и самих хозяев, так удачно вписанных в чуждый им интерьер. Их в общем-то можно было понять – квартирники проходили в основном в обветшалых хрущевских малогабаритках где-то по окраинам города. Приходишь, платишь трешку в счет Башлачева или Кинчева, покупаешь дешевенькую бутылку – без нее и атмосфера не совсем та, – и слушаешь, усевшись на полу, песни под гитару, кайфуешь и уходишь до следующего раза. Потом долго и плодотворно хвастаешься. А музейные экспонаты и ампирная мебель уже правда не вписывались в эту свободную малогабаритную жизнь и казались совсем уж лишними.

Лидка очень занервничала, когда начали собираться люди. Она была все время у себя в комнате, но дверь, выходящую в коридор, держала открытой. После каждого гостя тихонечко выходила, чтоб ее никто не засек, и аккуратно поправляла ногой только что появившуюся пару обуви, чтоб она встала ровно. Потом стелила на пол газетку под следующую пару. И обратно к себе, караулить. А люди все шли и шли. Столько народу отродясь еще не набиралось в их квартире. Когда, наконец, пришел главный с гитарой – Лиска сказала, что это некто Юрий Наумов, – бабушка немного успокоилась. За дверью гостиной успокоительно забренчала гитара, и Лидка наконец с облегчением вздохнула. Они с Аллусей постояли немного на кухне, послушали отдаленное треньканье, и тут Лидка не выдержала:

– Посмотри, какие они все худенькие, кожа да кости, давай я им быстренько блинчиков напеку! Или хотя бы бутербродов наделаю…

– Мам, их сто человек, вот зачем тебе это надо, что ты сейчас собралась делать? И, главное, из чего?

– Странные люди эти люди… – покачала головой Лидка, грустно взглянув на свою дочь. – Я тебя ж хорошим человеком воспитала, а ты кусок хлеба детям жалеешь. Пусть у них там своя волна в голове, но накормить их надо, они к нам пришли, а не на улице притулились. И какие они все необычные, ты заметила? Просто фольклорные элементы!

Лидка уже вовсю резала хлеб, не слушая аргументы дочери и не представляя пока, из чего она нагородит эти бутерброды. Но быстро нашлась – каждый хлебушек украсила морской капустой, а сверху выложила по шпротине, и получилось вполне приличное угощение. Да и консервов с морской капустой наконец-то поубавилось. А еще пришлось банку с югославской ветчиной вскрыть скрепя сердце (Лидка ее припрятала для подруг). Она нарезала ее тоненькими-тоненькими кусочками, почти на просвет, даже ножик специально для этого навострила, выложила все бутерброды горкой на большом подносе и чинно внесла в гостиную. Никто даже не шелохнулся. Люди сидели на полу с мечтательными улыбками на лицах, слушали музыку, и никто и голову не повернул в Лидкину сторону, не было у них привычки к еде. Да и не кормили никогда на квартирниках.

Стал этот квартирник некой приметой времени, когда официально ничего было делать нельзя, а из-под полы все можно, но скромно, без затей и в малых объемах. Многие маститые через квартирники уже прошли с шестидесятых, и Окуджава, и Высоцкий, и Визбор, и Галич, который и жил несколько лет только на скромные доходы от таких сборищ, поскольку в официальной среде был не в фаворе.